— Знаешь ли, Элинор, — сказал нотариус после минутного молчания, во время которого он внимательно наблюдал за женой, — я полагаю, что я открыл тайну, относящуюся к Ланцелоту Дэрреллю.

— Тайну? — вскричала Элинор, и внезапная краска запылала на щеках ее. — Тайну! — повторила она, — ты открыл тайну?

— Да, я подозреваю, что Лора Мэсон его любит.

В лице Элинор произошла перемена. Ее лихорадочное нетерпение сменилось равнодушием.

— Только-то? — сказала она.

Она не питала большого доверия в силу любви мисс Мэсон. В сентиментальной болтовне и сообщительном восторге Лоры она находила что-то ложное. Мистрис Монк-йш была бы расположена любить Лору очень нежно после разрешения главной задачи ее жизни, когда у нее будет достаточно времени на то, чтоб любить других, и теперь романтическая страсть Лоры к молодому художнику мало ее тревожила.

«Лора так же непостоянна, как ветер, — подумала она, — Ланцелота она возненавидит, если только я скажу ей, до какой степени он низок».

Но как удивилась Элинор, когда Монктон сказал очень спокойно:

— Если Лора действительно к нему привязана, и он отвечает на ее любовь — она такая хорошенькая, в ней столько очаровательной прелести: можно ли предполагать, чтоб он не полюбил ее — то я не вижу, почему бы этому браку не состояться.

Элинор быстро подняла глаза и вскричала:

— О, нет, нет, нет! Ты никогда не можешь согласиться на брак Лоры с мистером Дэрреллем.

— А почему же нет, мистрис Монктон?

Лукавый дьяволенок, которому с некоторых пор нотариус дал убежище в своей груди, вдруг превратился в свирепого демона, который бешено счал грызть своего хозяина.

— Почему же Лоре не следует выходить за Ланцелота Дэррелля?

— Потому что ты имеешь о нем дурное мнение. Вспомни, что говорил ты мне у калитки сада в Гэзльуде, когда он только что возвратился в дом матери. Ты говорил, что он эгоистичен, пуст, легкомыслен, даже, может быть, лжив. Ты говорил, что в жизни его кроется тайна.

— Я так полагал тогда.

— А разве теперь ты переменил свое мнение?

— Я, право, сам не знаю. Может быть, прежде я и в самом деле был предубежден против него, — возразил Монктон с видом сомнения.

— Я этого не думаю, — ответила Элинор, — я не полагаю его человеком хорошим. Прошу тебя, ради Бога, не допускай, чтобы Лора выходила за него.

Она скрестила руки и смотрела мужу в лицо с убедительной мольбой.

Лицо Монктона вдруг сделалось еще мрачнее.

— Какое же тебе до этого дело? — спросил он.

Элинор удивилась резкому и почти сердитому обращению мужа.

— Мне до этого большое дело, — сказала она, — я была бы очень огорчена несчастным замужеством Лоры.

— Да разве ее брак с Ланцелотом Дэрреллем непременно должен быть несчастлив?

— Без всякого сомнения, потому что он человек очень дурной.

— Какое право имеешь ты на подобное мнение? Разве ты имеешь на то какую-нибудь особенную причину?

— Да, я имею на то причину.

— Какую?

— Я не могу этого сказать по крайней мере теперь…

При этих словах Элинор, зубы яростного демона вонзились еще глубже в сердце Монктона.

— Мистрис Монктон, — сказал нотариус, — я опасаюсь, что для вас и для меня будущее готовит мало счастья, если вы начинаете вашу супружескую жизнь, имея тайны от вашего мужа.

Джильберт Монктон был слишком горд, чтобы сказать более этого. Мрачное отчаяние прокралось к нему в грудь, болезненная ненависть — к себе самому и своему безумству. Каждый из тех двадцати годов, которыми он был старее своей жены, как будто восстали против него, чтоб издеваться над ним с злобным укором.

С какого права взял он жену молодую, с какого права верил в возможность ее любви? Какое оправдание мог он найти для своего собственного безумия? Как мог он надеяться, выводя ее из бедности и неизвестности па более горячее к нему чувство, чем слабая благодарность за доставленные выгоды? Он ей дал прекрасный дом и внимательных слуг, экипажи и лошадей, богатство и независимость взамен блеска ее красоты и молодости — и он негодовал на нее за то, что она, как ему казалось, не любила его. Он обратил взор на прошедшее свидание в Пиластрах, каждая его подробность представлялась ему теперь ясно с помощью очков, которыми его снабдил ревнивый демон, его спутник. Монктон вспомнил, что ни одного слова любви не было произнесено Элинор. Она изъявила только согласие быть его женой — и более ничего. Вероятно, в ту минуту колебания, когда, он ожидал ее ответа с замирающим духом, она спокойно взвешивала и тщательно обдумывала, какие выгоды приобретет посредством жертвы, которую он от нее требовал.