Он говорил ласково. Я понимал, что он хочет меня успокоить так же, как много лет назад, когда я был маленьким, запуганным жеребёнком. И тогда у него получилось. Но в этот раз, что бы он ни делал, меня била дрожь. Казалось, будто каждый нерв в моём теле напряжен. Было трудно дышать, меня душил необъяснимый страх.

– Я сейчас вернусь, Джоуи. Ты только не волнуйся. Сейчас приведу майора, и он что-нибудь придумает. Он знает всё о лошадях, – сказал Альберт и ушёл.

Вскоре он вернулся вместе со своим другом Дэвидом, майором Мартином и сержантом Громом. Но в конюшню зашёл один майор. Остальные оперлись на дверь и глядели, что будет. Майор осторожно приблизился, присел на корточки и осмотрел мою рану. Затем провёл рукой по моим ушам, по спине – от головы до хвоста, потом отошёл подальше и взглянул на меня издали, печально качая головой.

– Вы что думаете, сержант? – спросил он.

– Наверняка то же, что и вы, – ответил сержант Гром. – Стоит, как каменный, хвост торчит, головой не может пошевелить. Тут всё ясно, так ведь, сэр?

– Верно, – согласился майор Мартин. – Всё ясно. И у нас это не первый случай. Либо ржавая колючая проволока, либо шрапнель. Один осколок, оставшийся внутри, один порез – и всё. Такое бывает сплошь и рядом.

– Прости, друг, – сказал майор, обнимая Альберта за плечи. – Я знаю, как много он для тебя значит, но мы тут фактически ничего не можем сделать.

– Что вы хотите сказать, сэр? – спросил Альберт с дрожью в голосе. – Что вы этим хотите сказать? Что с ним, сэр? Не может быть, чтобы он был так плох. Вчера только с ним всё было в порядке, только еду не доел. Немного скованный, но в целом ведь он в порядке?

– Это столбняк, сынок, – объяснил сержант Гром. – Его ни с чем не перепутаешь. Должно быть, заражение началось раньше, чем мы успели обработать рану. А уж если у лошади столбняк, шансов у неё почти совсем никаких.

– Лучше бы покончить с этим сразу, – предложил майор Мартин. – Животное мучается. Так будет лучше и для него, и для нас.

– Нет! – воскликнул Альберт. – Нет, так нельзя. Это же Джоуи. Нужно что-то сделать. Не может быть, чтобы совсем ничего нельзя было сделать. Нельзя вот так поставить на нём крест. Нельзя. Это ведь мой Джоуи!

– Прошу прощения, сэр, – вступился за друга Дэвид, – я помню, вы говорили нам, что жизнь лошади не менее, а то и более ценна, чем жизнь человека. Мол, лошадь – невинное животное, и если в ней есть ростки зла, то только те, которые мы сами посеяли. Вы говорили, что наша задача – трудиться по двадцать шесть часов в сутки, если нужно, чтобы спасти каждого коня. Вы говорили, что каждый конь – бесценное существо, не только сам по себе, но и для военных целей. Лошадь – это пушки. Лошадь – это боеприпасы. Лошадь – это кавалерия. Лошадь – это скорая помощь. Лошадь – это вода для солдат. Вы говорили, что вся жизнь армии зависит от лошадей. Говорили, что нельзя сдаваться. И пока есть хоть малейшая надежда, нужно делать всё возможное. Вы сами так говорили, сэр. Простите меня за дерзость.

– Дерзости тебе не занимать, – резко сказал сержант Гром. – Что ты себе позволяешь? Если бы майор считал, что есть хоть один шанс на миллион, он бы непременно постарался спасти этого коня. Так ведь, сэр?

Майор Мартин внимательно посмотрел на сержанта Грома, как будто пытаясь догадаться, на что он намекает, и медленно кивнул.

– Хорошо, сержант. Я вас понял. Допустим, такой шанс есть, – осторожно продолжил он, – но, раз уж мы пытаемся вылечить столбняк, потребуется много работы, очень много. На месяц, а то и больше, и даже тогда у него в лучшем случае один шанс на тысячу.

– Я прошу вас, сэр! – взмолился Альберт. – Пожалуйста! Я всё сделаю. И о других лошадях не забуду. Я вам даю честное слово, сэр.

– И я ему помогу, – добавил Дэвид. – Все ребята помогут. Уж в этом я уверен. Видите ли, сэр, для нас для всех Джоуи – особенный, ведь это был конь Альберта, они вместе выросли, и всё такое.

– Так держать, солдат, – похвалил сержант Гром. – И по правде говоря, сэр, я бы тоже сказал, что это случай особенный. Джоуи столько всего пережил. С вашего позволения, я бы рискнул. И я вам обещаю, сэр, что обо всех остальных лошадях мы будем заботиться, как раньше. Конюшни будут сверкать, все надраим, никого не забудем.

Майор Мартин открыл дверь.

– Ну хорошо, сержант. Я согласен. Мне нравятся трудные задачи так же, как всем. Организуйте ему слинг. Поддерживайте его на ногах. Если ляжет, то уже не поднимется. Донесите до сведения всех солдат, сержант: во дворе говорить только шёпотом. Любой шум будет его раздражать. Чистую солому стелить каждый день. Окна закрыть, поддерживать темноту. Сена не давать – подавится. Только молоко и овсяную кашу. Вскоре он не сможет открывать рот, но кормить его надо и поить тоже. Не будет есть – умрёт. И пусть за ним постоянно кто-нибудь присматривает. Организуйте вахту двадцать четыре часа в сутки. Есть вопросы?

– Нет, сэр, – ответил сержант Гром, широко улыбаясь. – И разрешите сказать, сэр, по-моему, вы приняли мудрое решение. Я обо всём позабочусь. Ну, что носы повесили, лентяи? Слышали, что сказал майор?

В тот же день к балке под потолком подвесили слинг, чтобы мне было легче стоять. Майор Мартин вскрыл мою рану, вычистил её и прижёг. Несколько раз в день он приходил меня осматривать. Но, конечно, большую часть времени со мной был Альберт. Он подносил ведро с молоком или овсяной кашей мне к самому рту. По ночам они с Дэвидом спали по очереди в углу конюшни.