А потому ни один из них не видел, как скользнули в воду с края причала три человека. Как заколыхались на слабой волне сброшенные дорожные плащи. Как вся троица вынырнула у самой кормы «Буцентавра», скрытая массивом плавучего дворца от орущей толпы и грозного судна Хранителей Гроба.

По низкому борту, разукрашенному глубокой рельефной резьбой с позолотой и множеством набитых, налепленных, нацепленных деталей роскошного декора, все трое быстро и бесшумно вскарабкались на нижнюю палубу.

Гвардейцы почувствовали опасность поздно — когда за их спинами уже возникли чужаки.

Нож брави вошел в горло одному стражу. Маленький и твердый, как гвоздь, палец Сыма Цзяна нанес два молниеносных удара — под ухо и под кадык — второму. Бурцев свернул шею третьему.

Одна секунда. И еще полсекунды... Венецианцы, преграждавшие путь к «раумботу», теперь лежали неподвижно. Рыжая провинциалка бочком-бочком пробиралась от «Буцентавра» к ограждениям соседнего причала. Чтобы подать знак остальным: все прошло благополучно.

— До-о-оже! — бесновалась толпа на берегу.

Они действовали стремительно и расчетливо, пока немцы, поддавшись непреодолимому гипнозу толпы, вместе с венецианцами глазели на шествие дожа.

Арбалеты ударили одновременно. Два коротких болта вошли в эсэсовскую форму по оперение. Крики боли потонули в радостных воплях. На доски причала медленно и неприметно оседали дежурившие у трапа автоматчики.

Вынырнула из-за ограждения отточенная сталь. Блеснула в воздухе, пробила брешь в тевтонском строю. Рухнули орденские братья. А на упавших рыцарей уже валились опрокинутые рогатки.

Мгновение — и через сбитую преграду метнулась тень. В запретное пространство перед кораблем Хранителей Гроба влетел всадник. В черном плаще. С поднятой булавой.

Толпа выдохнула — удивленно, испуганно. И засуетились люди на судне. И возле. Зазвучала лающая немецкая речь. Несколько крестоносцев из прорванного оцепления попытались остановить смельчака. Тщетные потуги! Воина с булавой уже прикрывали другие всадники, ворвавшиеся следом в щель порушенного ограждения. Освальд, Збыслав, дядька Адам, Бурангул, Освальд с Ядвигой позади седла... Их было немного, но пешим тевтонам совладать с конными противниками оказалось непросто.

А новгородский сотник Гаврила Алексич пробивался, проламывался вперед. Не останавливаясь. Размахивая над головой здоровенной булавой. Сшибая любого, кто вставал на пути.

Все внимание взволнованной толпы, крестоносцев и эсэсовцев сосредоточилось на дерзких всадниках. На дожа, его свиту и его галеру уже не смотрел никто.

Бурцев первым перемахнул с носа «Буцентавра» на выступ громадного, задранного вверх декоративного тарана. Тут было за что уцепиться рукой. И куда поставить ногу тоже было. Жаль вот только оружие снятых на галере часовых пришлось оставить. Но так надо — оно б только мешало быстрому и скрытному передвижению. А пробираться к «раумботу» нужно было только быстро и только скрытно.

Бурцев мельком глянул назад. Нормалек. Джеймс с ножом в зубах и Сыма Цзян — ловкий, как обезьяна, — карабкались за ним.

Прыжок... Лишь мгновение он висел на носовом ограждении немецкого катера. В следующее — подтянулся, перевалился на палубу. Полсекунды спустя на «раумботе» стояли еще двое. Лучший во всей Италии наемный убийца и мастер китайского ушу.

Как и Алексича, их заметили слишком поздно. Два охранника-автоматчика, выцеливавших уже из-за 37-миллиметрового орудия «Флак-36» всадников в черных плащах, полетели за борт вместе со «шмайсерами». Команда судна — безоружная, но превосходящая по численности, навалилась на Бурцева, Джеймса и Сыма Цзяна.

И понеслась... И погнали наши городских...

Немцы дрались так, как умеют драться только матросы всех времен и народов. Ожесточенно дрались, до потери пульса. Словно и не катерок свой паршивый защищали, а все сокровища Третьего Рейха, вместе взятые. Но между носовой 37-миллимитровкой и ограждением палубы места для хорошей групповой драки было маловато. В такой тесноте не развернуться, как следует. И фашики напирали, стараясь просто спихнуть незваных гостей в воду. Незваные гости отбивались что было сил.

Шустрый Джеймс пырнул ножом одного из нападавших, выпустил кишки второму, едва успел вырвать клинок из тела врага и полоснуть третьего. Метил по горлу, да толкнули — попал по лицу... А вот четвертый — двухметровый верзила — перехватил-таки руку брави. И, перехватив, саданул о цепь якорного шпиля. Раз, другой...

Кулак разжался. Нож звякнул о палубу. Джеймс, подсев под грузного противника, перекинул его за борт. И рухнул сам, сбитый чьим-то хорошо поставленным боксерским ударом.

Бурцев тем временем сцепился с долговязым длиннолицым эсэсовцем в офицерской форме. Узнать в этой перекошенной физиономии добродушную улыбчивую «фаччу» «синьора Ганса» — того самого капитана «раумбота» и ценителя живописи, что запечатлел на своем полотне Джотто ди Бондоне, было сейчас непросто.