— Завтракать будешь? — спросила мать.

— Да, — ответил он. — А то меня что-то не покормили. Только чайником погрозили.

Мать со значением, исподлобья посмотрела на него. Новиков этот взгляд знал и не любил. Мать тут же становилась какой-то чужой и недоброй — не по отношению к нему даже, а по отношению к кому-то третьему.

Этой третьей, естественно, была Ларка.

— Что… долго посидели? — спросил Новиков о том, что его не интересовало вовсе, лишь бы уйти от разговора, который мог случиться. Ничего глупей для мужчины нет, как обсуждать свою женщину с матерью. И женщины-то глупят, когда жалуются матерям на своих дружков, но для мужчины все это вообще какое-то позорище.

Но мать было уже не остановить.

— Что она еще может, как чайником грозить, — с ходу начала она, игнорируя вопрос. — Еще и жить-то не начали, а уже…

— Не начали и не начнем, — сказал Новиков, лишь бы отвязаться, чувствуя при этом, что Ларку все равно предает — даже если действительно не собирается с ней жить.

Мать, вместо того чтоб порадоваться, обернулась, оставив на плите пригорать яичницу.

— А с кем начнем, сынок? — спросила она тихо.

— В смысле? — переспросил Новиков, вспоминая, что это вовсе не свойственное ему «в смысле» он говорит за последние дни уже не первый раз. Мир, кажется, несколько растерял свою осмысленность.

— Твой Лешка — он… ты только не беснуйся опять… он вообще, как твой дядька вчера спросил, нормальный?

— Даже если он и ненормальный, — спросил он устало. — Он что, убийца?

— Мне так и сказали, — произнесла мать послабевшим голосом.

Новиков молчал, пытаясь придумать, куда ему придется сбежать сейчас. В горячую ванну он точно рисковал не попасть.

— Есть разные секты, — начала мать, глядя ровно перед собой, в развешенные над плитою половники и ножи; голос ее звучал так, словно она произносила тайную клятву. — Они впутывают разных нормальных людей, замазывают их кровью — и потом от них уже не избавиться, попадаешь под их власть — и несчастные люди подчиняются им, исполняют все их требования…

Новиков вдруг засмеялся. Представил, как исполняет Лешкины требования, наряженный в кожаную сбрую. Смех звучал диковато, зато искренне.

— Это черная капуста тебе сказала? — спросил он.

— Какая «черная капуста»? — быстро переспросила мать и тут же догадалась: — Она не капуста!

— А кто? Свекла? — спросил сын, произнося «свекла» через «е» и с ударением на последний слог.

— Ты не выпутаешься оттуда, сынок! — вскрикнула мать. — Тебя заманили! Они тебя… изуродуют!

«…она темная, неумная, замученная баба — моя мать, — готовый разрыдаться, думал Новиков. — Эти ее позорные газеты и брошюры с плохим шрифтом о гаданиях и заговорах… эти ее хождения сначала в церковь, а прямо оттуда по каким-то ушлым бабкам, цыганкам, ведуньям…»

Новикову вспомнилась вдруг давняя ссора, когда отец орал, пытаясь ухватить мать рукой за волосы: «Ты зачем эти заговоры на меня наводишь! Ты куда меня приговариваешь? Чего тебе еще надо от меня? Уймешься ты со своим безумием?.. Отвадила одного мужа у дочки, привадила другого — осчастливила ее? Ты же темная колода! Еб вашу мать — ты же в школе училась! Физику проходила, химию, геологию — откуда ты набралась этой пакости?»

Здесь отец вместо того, чтоб схватить напуганную и одновременно по-собачьи злую мать за волосы, вдруг взял в огромный ком двумя руками ворох газет и брошюр со столика и с силой бросил. Мать осыпало.

— Тебя там будут использовать! — все не унималась мать, совершенно ненормальными глазами вглядываясь в Новикова. — И никакая она не капуста! Это ты не соображаешь ничего! Тебя еще петух жареный в жопу не клевал, вот ты и…

Последнее предупреждение саму мать чем-то напугало, она, видимо, услышала в своих же словах нехороший намек и, быть может, готова была немного отыграть назад, но тут Новиков вдруг закричал:

— И правда колода! Тупая колода! О, какая же ты колода! Гвозди только в такую колоду забивать!

За всем этим криком никто не заметил, как появилась сестра Новикова. Открыла дверь своими ключами и вошла. Вид у нее хоть и напряженный был, но втайне, — Новиков это приметил, — все равно довольный.

— Вы чего, с ума посходили? — деловито спросила сестра.

— Колодой мать называет, — ответила мать, падая на стул и бессильно качая головой.

— Тебе мозги-то не отбили там? — спросила сестра у Новикова.

Новиков вскинул глаза на сестру. Хотел напомнить ей, как они с матерью орали друг на друга матом, когда сестра выходила замуж второй, что ли, раз и требовала разделить квартиру, чтоб молодым было где жить. Новикову при этом разделе не доставалось ничего — но когда мать об этом сказала своей доченьке, та, словно была готова к вопросу, ответила: «А он у тебя мужик или где? Сам пусть всего добивается!» То, что ее очередной муж жилплощади пока не добился, не вступало ни в какое противоречие с яростным настроем сестры.

— Вы всегда его любили больше, чем меня, — сказала сестра, ставя себе чайник, но почему-то игнорируя явно подгорающую яичницу. — Вы его баловали, как могли, — а я вас предупреждала. Теперь пожинайте плоды.

— Яичница сейчас сгорит, — сказал Новиков и все-таки ударил изо всех сил по рукоятке сковородки. Крышка со звоном полетела на пол, сковородка куда-то к потолку, а яичница — к столу.

Сестра что-то взвизгивала ему в след.

«Мать жалкая и слабая дура, — перечислял Новиков, спускаясь в лифте и считая родственников по кнопкам этажей, чтоб никого не забыть. — Братец ее: тут надо еще разузнать, как он там сам отсидел, что-то он очень взволнованно о петухах говорит. Отец неудачник и особый тип неврастеника, который скрывает свою неврастению, принимая холодный душ, насвистывая и выпивая по литру молока из высокого стакана ежевечерне — при этом проживая в глубокой ненависти к жене, сыну, дочери и коллегам по работе. Сестра моя — плоть от плоти своих родителей… Дура и неврастеничка, но еще по-молодому самоуверенная. Самоуверенная дура — это самый невыносимый тип дур… А Ларка даже не попросила меня остаться, когда я уходил. А я, как идиот, простоял пятнадцать минут в подъезде».