Грейс почувствовала, как дыхание оставило её, лишь мысленные образы вырисовались яснее. По щекам заструились слёзы, а горло судорожно сжало от слов, которые она боялась произнести, но и не сказать не могла:

— Кристиан… что с ребёнком?

Кристиан прикусил губу, глаза его повлажнели, и он крепко сжал её руку.

Грейс сглотнула. Почему он не отвечает ей? Почему не заверяет, что с ребёнком всё хорошо?

— Кристиан, пожалуйста… скажи, что ребёнок не пострадал.

Кристиан пристально взглянул в её глаза и молча покачал головой, на лице его отразилась полнейшая безысходность.

— Ты потеряла ребёнка, Грейс. Никто ничего не мог сделать.

О, Боже, нет…

Грейс замотала головой, скорбный вопль вырвался у неё из груди, в которой, как она знала, должно разорваться её сердце. Нет, пожалуйста, нет, только не малыш… пожалуйста, пусть он ошибается…

— Не может быть… нет… нет…

Кристиан рывком поднял Грейс и судорожно прижал к плечу, заглушая её мучительные рыдания, когда до неё дошел ужасный смысл его слов. Он крепко держал жену, принимая на себя её всхлипы, пока наконец его выдержка не дала трещину, и он сам не зарыдал.

Кристиан стоял в проёме ворот, ведущих во двор замка, и смотрел, как там в длинных сумеречных тенях одиноко сидит Грейс. Он хмурился. Прошло уже три недели, как она потеряла ребёнка, три недели он видел её сидящей в одной и той же позе, уставившуюся неизвестно на что, пока вокруг неё продолжала бурлить жизнь.

Грейс заметно похудела, поскольку едва ли ела что-нибудь, так, крохи, чтобы лишь продержаться день, другой. Она больше не присматривала за поместьем и не заботилась о его процветании. Отказалась от любого общества, избегая любой компании, сидя целый день в спальне и выходя лишь в этот вечерний час, когда все, поужинав, готовились ко сну.

Именно этим утром Кристиан пришёл к неутешительному заключению, что она медленно и сознательно убивает себя. И не мог остаться в стороне и спокойно смотреть на это.

Кристиан вышел во двор, наблюдая, заметит ли Грейс его приближение, пока не убедился, что дожидается напрасно. Так продолжалось каждый вечер. Он подойдёт, сядет рядом. И разговаривает с ней, рассказывает о событиях дня, читает письма от эмигрировавших в Америку горцев, пока на вечернем небе не взойдёт луна. Грейс же никогда не отвечала. Не выказывала ни малейшего признака, что слушает его. Просто сидела на каменной скамье, уставившись в никуда и желая себе смерти.

— Добрый вечер, Грейс, — поздоровался Кристиан, опускаясь на скамейку рядом с ней.

Грейс моргнула, вот и весь ответ, которым она удостоила его. Кристиан вытащил из кармана полученное днём письмо и развернул его.

— Думаю, тебе было бы интересно узнать, что мы получили письмо от Элеанор.

Он посмотрел на Грейс. Ничего.

— Она продала мою лошадь, поэтому у неё появились кое-какие деньги. Элеанор хочет, чтобы я знал, что она не обвиняет меня за то, что я открыл ей правду. В общем, она благодарит меня за это. Она пишет только затем, чтобы мы не продолжали искать её, и сообщает, что уезжает в такое место, где мы её не найдем. И ещё, что не знает, когда вернётся и вернётся ли вообще.

Кристиан протянул письмо Грейс, словно позволяя и ей прочесть его. Она не пошевелилась, чтобы взять письмо, а продолжала безучастно смотреть перед собой. Кристиан молча сложил листок и положил в карман. Когда же он снова взглянул на Грейс, то его поразило, что она больше не смотрела неизвестно куда. А глядела на него. И хотя тьма и пустота в её глазах не исчезли, всё же это была перемена.

— Грейс?

— Почему ты это делаешь?

Голос её звучал резко и был совсем не похож на её голос.

— Почему ты день за днём являешься сюда и говоришь всё это?

Он пристально смотрел на неё, не зная, как ответить.

— Я прихожу, чтобы напомнить, вокруг тебя всё ещё существует мир, Грейс, мир, который продолжает жить день за днём. Я прихожу, потому что всё ещё существует жизнь.

Ничего не сказав в ответ, крепко обхватив себя руками, Грейс встала и собралась уже уйти, оставляя его, дабы он не нарушал её равнодушия и жалости к себе.

Неожиданно на него обрушилось отчаяние от ощущения бессилия, что он не может ничего сделать для неё, для Элеанор. Кристиан встал, пересёк двор, подошёл к жене, взял за руку и насильно развернул к себе лицом.

— Отпусти меня, Кристиан!

— Ты выслушаешь меня хоть раз вместо того, чтобы притворяться слепой и не желающей знать о моём существовании! Я сидел сложа руки и наблюдал, как ты медленно разрушаешь себя, словно ты единственная, кто потерял дитя. Я тоже потерял его, Грейс, и так же, как и ты, каждой своей частичкой чувствую ту же ужасную боль. Временами даже худшую боль, поскольку живу с чувством вины, зная, что будь я здесь, с тобой, а не сбежал бы исправлять ошибки прошлого своей семьи, то мой ребёнок всё ещё рос бы внутри тебя.