Как только Кристиан вошёл в неё, то для него уже не существовало ничего, кроме ощущения её тесноты вокруг него. Она была такой тугой, такой восхитительной, что Кристиан, не в силах сдерживать ритм своего тела, простонал её имя, крепко зажмурив глаза, в то время как его бедра двигались, пронзая её глубже и глубже. Аромат её тела, тепло и мягкость кожи, её страсть, чувственность захватили его. С каждым толчком его отчаяние нарастало, так что только каждый последующий мог дать надежду обрести освобождение от того томления, в котором удерживала его Грейс. Кристиан уткнулся лицом ей в шею, застонав в пряди волос, вдыхая её аромат, проникая в неё снова и снова, и когда он уже почти не мог этого выносить, то вошёл в неё последний раз, глубже, чем считал возможным.

Кристиан смутно услышал, как закричала Грейс, а затем, сквозь неистовое биение сердца расслышал свой собственный крик, когда достиг пика, и те голод, ярость, мука оставили его, возвратив Кристиана самому себе, в то время как по телу пробежалась дрожь, и он излил в сладкое лоно своё семя.

Всего лишь несколько мгновений спустя Кристиан смог полностью прийти в себя. И лишь тогда осознал, что только что совершил. Он резко отпрянул от Грейс, словно этим мог вернуть то, что было сделано. Но слишком поздно.

Он отодвинулся и сел на край кровати, спиной к Грейс. Вся страсть, желание, что переполняли его несколько мгновений назад, исчезли, оставив после себя опустошённость, оцепенение и неверие в то, что он совершил ту единственную вещь, которой поклялся не делать. Кристиан не знал, что произошло, как могло случиться, что он потерял своё столь непоколебимое самообладание в то время, как твёрдо намеревался оставаться хозяином положения. Это была его первая брачная ночь, и он бездарно всё испортил, не сумев оставить Грейс, прежде чем прольёт своё семя в её лоно. В конце концов, его дед снова одержал победу.

Потерпевший поражение, Кристиан поднялся с кровати. Огонь в камине уже угас, и лишь одинокие язычки пламени лениво мерцали среди тлеющих углей на каминной решётке. Обнажённая Грейс всё ещё неподвижно лежала на кровати, разглядывая его в отблесках от камина. Она подняла руку и поманила его к себе, но Кристиан даже и не подумал возвращаться. Просто смотрел на неё — молчаливый, мрачный, и уже в следующее мгновение она медленно опустила руку на прежнее место.

Не говоря ни слова, Кристиан подался вперёд и, потянув за края сорочки, запахнул её у Грейс на груди. Нахмурившись, он ещё лишь мгновение вглядывался в её лицо, прежде чем накинул халат и направился прочь, произнеся на прощание:

— Спокойной ночи, Грейс.

Закрывая за собой дверь, Кристиан знал, что где бы не находился его дед — сейчас он торжествует.

Утро пришло с радостным щебетанием птиц среди ветвей деревьев за окном и шумом хлопотливой суеты слуг по всему дому — приближающиеся и удаляющиеся шаги, приглушённые голоса, звуки открывающихся и закрывающихся дверей. Утопая в ворохе простыней и подушек на герцогской кровати, Грейс медленно открыла глаза, чтобы встретить свой первый день в качестве жены.

Сквозь завесу спутанных волос она смотрела, как льющиеся через высокие окна солнечные лучи скользят по ковру и освещают комнату. Она подумала, что теперь, в солнечном свете, спальня не выглядит такой уж суровой и мрачной, какой показалась прошлой ночью. Да и сама обстановка здесь на самом деле была совершенно восхитительной — в тюдоровском стиле [20] , с драпировками из благородного винного цвета бархата, расшитого золотом. По стенам больше не ползали тени. Резные фигурки на столбиках кровати перестали быть похожими на резвящихся демонов, а оказались на самом деле херувимами, парящими среди волшебных облаков. Как много менялось при свете дня!

Грейс подняла голову с разбросанных подушек, когда дверь в спальню осторожно приоткрылась. Заглянувшая служанка увидела, что новобрачная проснулась, и бесшумно толкнула дверь в спальню.

— Доброе утро, миледи, — сказала она, слегка присев в реверансе. Это была та же горничная, что приносила ей прошлой ночью чай.

— Доброе утро.

Грейс почувствовала, что голова у неё непривычно тяжёлая, будто налитая свинцом, а едва ей стоило сесть на кровати, как она ощутила непонятную боль между ног. И сразу же Грейс подумала о прошедшей ночи. Почему, ну почему она выпила весь чай? Теперь она лишь смутно припоминала, что произошло ночью — целующий её Кристиан, и то, как она несла всякую чепуху о нитках и иголках. Она помнила боль, что он причинил ей, когда входил в её тело, но та боль была не сравнима с той, что она испытала, когда Кристиан поднялся с постели, чтобы покинуть её. Единственное, что она действительно поняла, это то, что ночью она, по всей видимости, сделала что-то не так, сделала что-то ужасное, независимо от того, что именно это было. Почему бы ещё жених так стремился оставить своё брачное ложе?

— Как тебя зовут? — спросила Грейс, глядя на снующую по комнате горничную.

Служанка казалось, удивилась её вопросу:

— Элиза Стоун, миледи. Но все называют меня Лизой.

— Стоун. Ты имеешь какое-то отношение к миссис Стоун, домоправительнице?

— Aye. Она моя тётя, миледи. Благодаря ей я получила место в этом доме.

Грейс кивнула. Снаружи она услышала топот копыт подъезжающих лошадей и, встав, подошла к окну. Во дворе, в ожидании, стояла карета, которая накануне привёзла их сюда, кучер устроил настоящее представление, проверяя и поправляя упряжь. Тогда Грейс вспомнила, что сегодняшним утром они должны были уехать в Лондон.