– Что-то ты подозрительно тихий, – заметила Грэйн и сощурилась эдак испытующе. Мол, если задумал чего, лучше сразу признавайся.

Но Джэйфф лишь руками в стороны развел. Не в чем ему было каяться.

Разве только в том, что ролфийские острова шуриа неожиданно пришлись по душе. Нет, жить в аккуратных домиках и ходить по ровным, словно под линеечку, прочерченным улицам, он не хотел бы никогда. Это ж придется надевать капитанский мундир каждый день! Невозможная жертва для любого из детей Шиларджи. Поговаривают, что даже Ее Священная Особа – княгиня Джойн поглядывает на свое мундирное платье с нескрываемым ужасом.

В остальном острова хелаэнаев были прекрасны и полны не только чарующей суровой красы, но и природными духами. Эта каменистая, скупая на урожаи земля была жива в сакральном смысле. Жива и свободна. А что еще нужно шуриа для душевного равновесия? А еще крайне отрадно знать, что к этому благополучию причастны и дети Сизой Луны. Одна из ее неугомонных дочерей – так точно.

– Конрэнт посуровей будет, – предупредила эрна Кэдвен. – Камни да болота.

И как ни скрывала капитанша своих истинных чувств, но Джэйфф-то чуял, насколько сильно ей хочется показать возлюбленному свой дом, свой единственный и навеки любимый Кэдвен. Дух ее жаждал встречи с родными стенами, томясь в ожидании.

– И яблони.

– И они тоже, – смущенно хмыкнула ролфийка.

По Конрэнту они ехали в поезде по настоящей железной дороге. Жизненный опыт подсказал Грэйн, что Джэйффа лучше отвлечь по-крупному – этой невиданной на Шанте забавой. Стук колес, мощное гудение локомотива, клубы пара – лучшая игрушка для очень взрослого шурианского мальчишки. А добрые, но недоверчивые конрэнтцы пусть познакомятся со столь экзотическим гостем вприглядку, а не назубок. Так оно спокойнее будет. По чести говоря, эрна Кэдвен одинаково не доверяла и скоропостижному миролюбию Джэйффа, и сомнительному добродушию островитян. Слово за слово, а потом эрне разнимай драчунов и отвечай за поножовщину? Нет уж!

Но все обошлось. Они без приключений добрались до станции на берегу Арейт, а затем, наняв возчика, доехали до памятного путевого камня.

В низинах еще снег кое-где лежал, и окрестности поместья выглядели весьма уныло. Даже знаменитые яблони стояли еще голые, без единого листочка.

– Красиво.

А что еще мог сказать шуриа Джэйфф Элир, увидев своими глазами дом, где родилась его Грэйн? Сказать, что после смерти он обязательно вернется сюда духом, чтобы стеречь этот старый дом и эти яблони? Зачем, если ролфийка и так знает о его любви? Они оба знают.

– Я тут пока погуляю, – бросил шуриа. – Осмотрюсь, что к чему.

От расслабленного созерцания окрестностей имения его мог оторвать лишь выстрел из пушки или гневный вопль эрны Кэдвен.

– Ах, ты ж, маленькая дрянь! Когти Локки! Ляжки Глэнны! Ну, я тебе покажу!

За Грэйн ковылял ее одноногий управляющий и уговаривал:

– Эрна! Ваша милость! Помилосердствуйте! Ради очей Локки, да что ж вы так разгневались?

– Молчать! – зарычала взбешенная владетельница и, скомкав клочок какой-то бумаги, попыталась запихнуть его в глотку ир-Фрэйда, но тот успел отпрыгнуть, довольно резво для инвалида: – Белой Сворой клянусь, я своими руками вырежу печень этой мерзавке! И скормлю ее папаше!

– Что случилось, сердце мое нежное? – полюбопытствовал Джэйфф, любуясь пламенным бешенством ролфийки, как путник небывалым заревом.

– Ар-р-р! Эр-р-рмэйн! Гадючья душонка! Зарежу! Загрызу!

Что ж такого должна была натворить дочка Грэйн, раз вызвала материнский гнев?

– Что она сделала? Замуж за шуриа вышла?

Ролфийка подавилась рычанием и закашлялась. Видимо, озвученную Джэйффом возможность она рассмотреть еще не успела. А справившись с дыханием, рявкнула:

– Хуже!

Развернувшись на каблуках к управляющему, эрна попыталась ухватить его за грудки, но отставной сержант и впрямь был прыток, снова увернулся.

– Коня мне! Живо! Ну, я ему покажу!

– Эгей! Погоди-ка! Я с тобой!

Оставлять женщину в столь растрепанных чувствах все равно, что зажженную свечу – в сенном сарае. Еще как вспыхнет!

– Так, – злобно скривив губы, Грэйн нетерпеливо постукивала хлыстом о голенище и притопывала, не в силах дождаться, пока оседлают лошадь: – Мы едем к Фрэнгену. Я его повешу на воротах усадьбы, пса паршивого! Девку приструнить не мог! Вот и оставляй их без присмотра… Ляжки Глэнны, семь лет жрать одни клубни да свиней этих поганых, семь лет в штопаной юбке ходить, чтоб этой дуре собрать приданое! А теперь? Она сбежала! Свободы захотела! У-у, непокорное отродье! Ну, ничего-ничего… Ир-Фрэйд! Где моя сабля, чтоб тебе лопнуть?! И пистолеты тащи!

Была бы в поместье пушка, и ее бы потребовала, наверное.

Эдакого буйства ролфийских стихий Элиру видеть еще не доводилось:

– Грэйн, давай пока без сабли и пистолетов обойдемся, а? Сначала выясни, что там на самом деле случилось. Дай письмо!

И ловко выхватил злополучную записку. В ней говорилось, что юная ролфийка передумала выходить замуж, а желает жить своим умом, для чего намерена поступить в Институт Культурных Растений эрны Рэймси.

– Кхм… А что такого плохого-то? В тебя пошла девчонка – и все дела. Твоя кровь, признай.