Шрифт:
— Что с ним? — встрепенулся Беляков. Мельком взглянув на Львовича, он шагнул к оврагу. — Где?
— От туточки, в самой низинке, ваше благородие…
Когда-то на этом месте проходила железная дорога — ветку проложили к выставке 1882 года. Потом дорогу разобрали, и теперь Ходынское поле пересекал овраг, идущий от Петербургского шоссе — сначала насыпь растащили на песок и щебенку, потом за той же нуждой стали рыть вглубь рядом с насыпью, где земля была помягче… Вешние воды и летние дожди продолжили разрушительную работу — при виде этого ущелья посреди ровного поля уже трудно было поверить, что такую глубокую рану земле могли нанести человеческие руки. Мало того: внутри самого оврага то и дело попадались всё новые ямы глубиной в несколько сажен. Не говоря уже об окопах и других сооружениях, оставленных во время учений саперов и артиллеристов.
Но приказ оставался приказом: окопы и овраг засыпать! Его и отправился выполнять, едва над Ходынским лагерем забрезжил рассвет, третий батальон 8-го гренадерского Московского полка.
Рядовой Зелинский сидел на склоне оврага — сидел на удивление прямо для той гримасы, которая сейчас искажала его лицо: сузившиеся глаза, закушенная губа, морщины на обритом сверху лбу.
— Что с вами? — спросил Беляков. Тут же он предупредительно опустил руку на плечо Зелинского: — Сидите.
— Наследство, верно — попытался улыбнуться Зелинский. — Папенька, знаете ли, тоже печенью недужен.
— Не понимаю, — сказал Беляков, — и как вас в армию могли забрать?
— Сам пошел — сказал Зелинский.
Беляков слышал эту удивительную историю: сын сенатора и князя, Зелинский добровольно вышел из университета и отправился в солдаты. И все же говорить с самим Зелинским ему еще не доводилось.
— Странно — сказал он.
— Что в этом странного? — вздохнул Зелинский и снова чуть улыбнулся: — Кажется, проходит… Ну да, проходит… Что же в этом странного? — повторил он, и, держась за стену сырого песка, встал. — Разве это странно — быть со своим народом?
Маска боли вдруг опять исказила его породистое лицо.
— Гречко! — крикнул Беляков.
— Слушаюсь, ваше благородие!
— Велите людям отдыхать. Десять минут.
— Шаб-а-аш! — нараспев выкрикнул Гречко.
— А вы, Зелинский, можете идти в лагерь. Скажите, что я вас отпустил. Обратитесь там к лекарю.
— Нет уж, извольте, подпоручик! — прошептал Зелинский, закусывая губу. — Я буду со своим народом.
— Заладил! — протянул вышедший из тумана капитан Львович. — Народ-то вас не сегодня-завтра на вилы поднимет. Разве что здесь спрячетесь. Что с ним, подпоручик?
— Живот… — пробормотал оторопевший Беляков. — Верно, господин Зелинский?
— Живо-от! — тонким голосом, по-бабьи закачав головой, протянул Львович. — Ах ты ж, незадача! Ну ладно, я понимаю, солдаты тут первый раз в жизни мясо едят. А вы-то, князь, с чего брюхом скорбите? А?!
— Мне непонятны ваши насмешки, господин капитан, — процедил Зелинский.
— Подпоручик, а вы видели, как этот княжич бревна носит? Нет? О, рекомендую! Нагляднейшее пособие для любой карьеры. Заберется в середку, и давай приседать, когда другие с краев надрываются. А потом и живот. Третью неделю в службе, и — на тебе!
— Господин капитан, дозвольте продолжить работу! — сузил глаза Зелинский.
— Не дозволяю! — отрезал Львович. — А приказываю! И на папашу не надейтесь, в случае чего! Тут вам не Vichy! [1] И никто вас сюда не неволил-с!
— Есть закон… — начал Зелинский, — закон о всеобщей воинской повинности. И я не намерен терпеть…
— В солдатах, да терпеть не намерен? — переспросил Львович. — Гречко, ко мне!
1
Vichy — Виши, курорт во Франции.
— Слушаю, ваше благородие!
— Подпоручик, ничего не хотите фельдфебелю сказать?
— Я? — смутился Беляков. — Не понимаю вас, Герман Арсентьевич.
— Нижний чин дерзит, а вы не понимаете?
— Право, не знаю. Только раз, и то попробовал…
— Солдат девку только раз попробовал, — вздохнул Львович, — а она сразу двойню родила. Не так ли, Зелинский? Или что там у вас в лупанарии случилось…
— Я вас вызываю! — бешено выкрикнул Зелинский, роняя струйки зажатого в кулаках песка.
Львович подбородком указал на него фельдфебелю:
— В лагерь. Ретирадные места чистить. А на ночь — под арест! Щей и каши не давать, только хлеб и воду. Табаку не давать. Ты у меня послужишь!..
— Опричник! — выкрикнул Зелинский. — Сатрап!
Кулак Львовича мягко прилип к скульптурному лику Зелинского.
— Герман Арсентьевич! — выдохнул подпоручик Беляков.
— Палач! — промычал Зелинский, вырываясь из рук фельдфебеля Гречко и подоспевшего ефрейтора Казимирского. И вдруг, пуская носом алые пузыри, Зелинский разрыдался.