Римо взял фотографию: обнаженная девушка не старше двадцати лет. Ее глаза не выражали ничего, кроме страдания. Кожа вспухшая, в кровоподтеках и язвах. В верхней правом углу фотографии крупным планом сняты ее руки, на которых от уколов не осталось живого места.

– Девчонка умерла, – сказал Смит. – Но не всем так везет.

Он забрал у Римо фотографию и положил ее в чемоданчик. Потом снова – теперь уже спокойнее – заговорил:

– Гудзон – главный порт, через который ввозят наркотики. Думаю, тут задействованы сильные политические рычаги, содействующие импорту героина. Полиция явно подкуплена. Мафия держит в руках весь город. Все покрыто тайной, и нам мало что известно, кроме того, что их главаря зовут Верильо. Или Гассо. Или Палумбо. Не знаю точно.

– Какая на этот раз у меня будет легенда?

– Вы – Римо Барри. У вас с Чиуном квартира в Нью-Йорке. Вы работаете в ежегоднике «Интеллигенция». Не беспокойтесь, мы купили этот журнал. Самый дешевый, какой только удалось найти. Внедряйтесь под видом журналиста и разнюхайте, что к чему.

– Предположим, что я откажусь от задания? – спросил Римо.

– Римо, я прошу вас, – устало сказал Смит.

Первый раз за все эти годы Римо услышал от Смита «прошу вас».

Римо кивнул. Смит снова полез в чемоданчик и вытащил оттуда объемистое донесение, напечатанное на машинке.

– Здесь все факты, данные, имена. Просмотрите. Запомните. Потом выбросьте. Действуйте, как сочтете нужным. Только прошу вас, поторопитесь.

Это было второе «прошу вас». Римо не нашелся, что ответить, и снова кивнул. Смит закрыл чемоданчик, направился к двери и молча вышел. Он не хотел говорить Римо, что среди наркоманов, которым еще не повезло умереть, и его, Смита, родная дочь.

Доминика Верильо сегодня не устраивали ни добрые старые итальянские рестораны, ни его огромный дом в Кенсико, штат Нью-Йорк, ни его трехэтажный особняк в стиле «тюдор» в Гудзоне, штат Нью-Джерси. Не годился и дом на Палм-Бич. Все эти места, так или иначе, находятся под наблюдением и к тому же напичканы подслушивающими «жучками» – маленькими электронными штучками, так хорошо вписывающимися в американский образ жизни. Аккуратными. Технологичными. Без эмоций. Но бывает и так: понадеешься на них, не подозреваешь, что они на самом деле не работают, а когда спохватишься, поезд уже ушел.

Но в целом они работали неплохо, так что Доминик Верильо предпочитал не обсуждать в офисе серьезные дела. Да, «жучки» мешали, конечно, но не могли его остановить. Из-за них ни в дорогих ресторанах, ни в загородном доме, ни в трехэтажном особняке на Палм-Бич нельзя было серьезно поговорить о делах. У этой системы электронного наблюдения было, однако, свое слабое место – фактор времени. Дай время, и правительство, полиция, даже твой финансовый агент нашпигуют подслушивающей аппаратурой любое здание, которое ты построишь, купишь или снимешь. Но только в том случае, если дать им время.

Если же поторопиться и управиться с делом за десять минут где-нибудь в новом, укромном местечке, то можно считать себя в относительной безопасности, словно прослушивающих аппаратов никогда и не изобретали.

И вот однажды ясным днем в начале лета, когда деревья на Парк-Авеню и Восемьдесят первой улице в Нью-Йорке еще сияли свежей зеленью, на восточной стороне этой улицы одно за другим стали останавливаться такси, высаживая абсолютно одинаковые по составу компании: пожилой мужчина в сопровождении двух человек помоложе. Все эти произошло между двумя часами пятью минутами и двумя часами десятью минутами. Прибывшие принялись раскланиваться и прикладываться к ручке, пока дон Доминик Верильо – в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке – не сказал:

– Нет, не надо. Не сейчас. Не сейчас.

А поскольку все норовили запечатлеть поцелуй именно на его руке и отвесить поклон именно ему, на этом все и закончилось. Тут подкатили пять лимузинов – за десять минут до того их наняли в пяти различных местах – и все в них быстро разместились.

Доминик Верильо сел в первый, самый почетный автомобиль, естественно, вместе с Пьетро Скубичи – приятным седым джентльменом из Нью-Йорка, одетым в помятый костюм и белую рубашку с завернувшимся кверху воротничком, – его жене было уже за семьдесят и зрение начинало ей изменять.

Пьетро Скубичи был главой всех мафиози в Нью-Йорк Сити и в течение полутора дней мог бы, возникни у него такое желание, выложить восемьдесят два миллиона долларов наличными в бумажных пакетах. Но в данный момент у него на коленях в мятом бумажном пакете лежал жареный перец на случай, если Доминик Верильо пожелает провести совещание в ресторане. Скубичи не любил расплачиваться в ресторанах Нью-Йорка, потому что «они все время вздувают цены». То, что и он отчасти был тому виной, во внимание не принималось. Это деньги «входящие». А расплачиваться – деньги «исходящие». Посему он и прибыл с собственной едой. Рядом с ним на заднем сиденье расположился Франсиско Сальваторе – помоложе Скубичи, лет сорока с небольшим, в костюме от Кардена, плавные и изящные линии которого, казалось, ничто не может нарушить. У него была пышная, словно лепная, шевелюра, ногти с маникюром, очень загорелое лицо. Зубы – белые, ровные, безупречные. Ему часто говорили, что если бы он захотел, то легко стал бы киноактером. Но он не захотел: в его возрасте получать столько, сколько зарабатывают Рок Хадсон или Джон Уэйн, означало потерю в деньгах.

Кстати, денег он с собой не носил: даже купюры портили бы линию костюма. Почтенный Скубичи, повернувшись к нему в ходе беседы, нечаянно задел сальным пакетом брюки Сальваторе, и на них осталось темное пятно. Салваторе сделал вид, что ничего не заметил. Но даже в самолете, на обратном пути в Лос-Анджелес, он продолжал чертыхаться и успокоился только тогда, когда снял костюм и выбросил его.

Справа от Скубичи сидел Филемано Палмуччи – или «Толстяк О'Брайен» – с огромной головой на мощной шее, которая незаметно перетекала в столь же мощный торс. Вся эта гора мяса была увенчана серой мягкой шляпой на два размера меньше, чем нужно.