— Айседора! Я дам тебе сто тысяч долларов, но ты должна остаться! — глядя на поющего Есенина, тихо заговорил Зингер. — Не езди в Россию, умоляю! Ты погибнешь с ним! Мери, дорогая, уговорите ее: вы ее близкая подруга, она вас послушает!

— Зингер прав! Посмотри, на кого ты стала похожа! А ведь твой талант… он нужен людям… — поддержала его Детси.

— Ты понимаешь, как мне плохо? — призналась Дункан.

— Еще бы, вся эта безумная жизнь со своим май дарлинг! Ну, успокойся, дорогая, — Мери налила бокал вина, — давай выпьем! — Сделав глоток, она прижала Дункан к себе: — Я буду рядом с тобой… я тебя никогда не брошу!

А Есенин пел:

С восторгом слушая его исповедь, Лина тихо спросила Кусикова: «Это новые стихи?» Кусиков отрицательно покачал головой: «Я их уже слышал… они года два назад написаны».

— Я хочу спросить вас, как поэта, Есенин — гений?

— Да! — не задумываясь ответил Сандро. — Таких сейчас нет, да и вряд ли будут! — Он тяжело вздохнул и прибавил: — Боюсь только, в Москве нашего гения встретят не лучшим образом!

— Почему, Сандро? — испугалась Лина.

— В правительстве идет борьба за власть. Ленин действительно отошел от дел. Сейчас там Сталин, Зиновьев, в Питере — Каменев, и против них — Троцкий. Как пауки в банке! И тут Есенин вернется резать правду-матку, а она им нужна?!. Лейбе Бронштейну и иже с ним… Сергею бы не возвращаться… — Он одобрительно помахал другу рукой. Есенин заметил этот жест, грустно улыбнулся в ответ и еще шире развернул мехи баяна. Еще звонче запел последнее четверостишье:

Пока звучали долгие аплодисменты и одобрительные возгласы, Дункан, вплотную приблизившись к Зингеру, страстно зашептала: «Лоэнгрин, если ты меня до сих пор любишь, дай денег! Мне очень нужно! Моя балетная школа в Москве бедствует. Я содержала ее за свой счет, но деньги кончились. Думала заработать на гастролях в Америке, но нас выслали из-за скандалов в печати. Ты должен спасти мою школу!»

Зингер не устоял перед таким страстным напором:

— Успокойся, я дам денег!

— Поклянись, что дашь!

— Клянусь!

— Сколько дашь?

— Шестьдесят тысяч долларов! Хватит?

— Да! — воскликнула обрадованная Дункан и, обняв, поцеловала его в губы.

— Ты в каком номере? — с намеком спросил Зингер.

— Лучше я приду к тебе. Хорошо? — понимающе улыбнулась Дункан.

— Я буду ждать! Мой люкс на втором этаже, портье знает!..

— Все! — остановила его Айседора, заметив, что аплодисменты закончились и в наступившей тишине снова зазвучал хрипловатый голос Есенина:

— У нас в России, в Поволжье… был голод, крестьяне взбунтовались. Мятеж был подавлен… жестоко подавлен… Тухачевский… твою мать… пушками… голодных крестьян! Они с вилами шли на пулеметы!! — Голос Есенина прервался.

С трудом подавив покатившиеся слезы, он продолжал шепотом:

— Пятьдесят тысяч, как один, полегли, но не сдались! Антонов — их атаман был… антоновцы. Вот их песня… они пели ее перед смертью…

И, рванув остервенело баян, словно душу русскую, — пополам, во весь голос не запел, а скорее запричитал, навзрыд:

— и снова припев, полный безысходности и трагического отчаяния:

Уже на последнем куплете послышались крики: «Браво, Есенин!» Кричали русские эмигранты. Кто-то запел: «Боже, царя храни!» Бравые официанты вытянулись «во фрунт» и подхватили русский гимн. — «Во славу России! Во славу белой гвардии!» — подошел к Есенину официант с рюмкой водки на маленьком подносе. Дункан, в общем порыве восторга, вылезла из-за стола и направилась к эстраде.

— Ezenin — самый великий русский поэт! — Она обняла мужа. — Чичаз в его честь я буду танцевать «Интернационал»! Оркестр, «Интернационал», — приказала она и запела, шагая вдоль эстрады: «Вставай, проклятьем заклейменный…»