Шрифт:
— Стало быть, тебе не до стихов было все это время? — спросил он осторожно, опасаясь, как бы Есенин опять не взъярился. Но тот добродушно улыбнулся другу. Потерев глаза, словно прогоняя опьянение, он с готовностью стал рассказывать: «Ты что, Сандро? Я все время работаю! Да если бы не стихи!.. Свихнулся бы совсем с этой Изадорой! Заездила! Ревнует ко всем, даже к горничным… Теперь вот эта Лина Кинел! Забота на мою голову!.. — Он тяжело вздохнул и, отпив глоток воды, продолжил изливать душу другу. — А так я… поэму закончил… «Страна негодяев» называется… В Америке у Мани-Лейба, ну, знаешь, поэт там есть еврейский… эмигрантом… жена у него красивая — Рашель… Блудливая…» — ухмыльнулся Есенин своим воспоминаниям.
— Неужели и ее не пощадил? А? — стал подтрунивать Кусиков, но Есенин остановил его:
— Как можно? Что ты? Никс культур!.. Ты слушай! Мани-Лейб стихи мои переводит на иврит…
— На еврит? — захохотал Кусиков.
— Смешно? Еще как смешно! — подтвердил Сергей. — Есенин на еврейском! «Ай зохен вей, мои бояре», — произнес он, подражая Мани-Лейбу. — Потом я им читал из «Страны негодяев». — Есенин выпил рюмку водки и начал хрипло:
Ветер, как сумасшедший мельник, Кружит жернова облаков День и ночь… День и ночь… А народ ваш сидит, бездельник, И не хочет себе ж помочь. Нет бездарней и лицемерней, Чем ваш русский равнинный мужик! Коль живет он в Рязанской губернии, Так о Тульской не хочет тужить. То ли дело Европа? Там тебе не вот эти хаты, Которым, как глупым курам, Головы нужно давно под топор…— Это, Сандро, Чекистов говорит, персонаж такой… А ему в ответ Замарашкин:
Слушай, Чекистов!.. С каких это пор Ты стал иностранец? Я знаю, что ты еврей, Фамилия твоя Лейбман, Черт с тобой, что ты жил За границей… Все равно в Могилеве твой дом.— Чекист у тебя Лейбман? — с испугом спросил Кусиков. — Я не ослышался?
— Не ослышался! Это я Лейбу Бронштейна-Троцкого ославил на века! Ты дальше слушай:
Ха-ха! Нет, Замарашкин! Я гражданин из Веймара И приехал сюда не как еврей, А как обладающий даром Укрощать дураков и зверей. Я ругаюсь и буду упорно Проклинать вас хоть тысячи лет, Потому что… Потому что хочу в уборную, А уборных в России нет.Есенин читал монолог Чекистова с еврейским акцентом, грассируя, как Мани-Лейб, и с лютой ненавистью к России, как Лейба-Троцкий. Это вызывало смешное и в то же время, жуткое ощущение реальности.
Странный и смешной вы народ! Жили весь век свой нищими И строили храмы божии… Да я б их давным-давно Перестроил в места отхожие.— Ха-ха! — захохотал Есенин, — Чекистов-Троцкий — в лицо Кусикову: Что скажешь, Замарашкин?
Ну? Или тебе обидно, Что ругают твою страну? —и закончил презрительно сплюнув:
Бедный! Бедный Замарррашкин.Чтение стихов подействовало на Есенина отрезвляюще. Он прямо взглянул Кусикову в глаза:
— Ну, что? Понравилось? Им тоже… О-о-очень! «Потсен тухес! Потсен тухес!» Ну, я им тоже высказал…
— И с такой поэмой ты хочешь туда?.. В Россию?! — тихо спросил Сандро. Он был потрясен есенинским бесстрашием, граничащим, на его взгляд, с безумием.
— А куда мне ехать, Сандро? — сказал Есенин с какой-то обреченностью. — Домой! В Россию! Душа болит: как там мать с отцом, сестры? В деревне сейчас — ой! Как представлю… что Лейбманы с Россией сотворили… хочется с ножом выйти на большую дорогу!.. — Он выпил рюмку.
— А мне страшно, Сергей! Страшно!.. Ты знаешь, я не вернусь обратно… И не гляди на меня осуждающе… я не герой и не самоубийца! И потом, здесь цивилизация…
— Да! Цивилизация, — согласился Есенин, — она мне тоже нравится, но Россия — это… — он широко развел руками, — это же… Душа!.. Конечно, у нас нет небоскребов… пейзаж серый… но этот серый пейзаж, это небо родное взрастило Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского!
— Есенина, — шутливо вставил Кусиков его имя в число великих россиян.
— И тебя тоже взрастило… А ты? Эх, ты!..
— А я не великий, Сережа! И хватит об этом. У каждого своя дорога. Давай еще партию?
— Разливай! — грустно согласился Есенин. Хмель снова овладел им. Он вспомнил про Дункан, и смешанное чувство тревоги, ревности и вины заскребло у него на душе. И, словно прочитав мысли друга, Кусиков сказал, разливая без разбора по рюмкам остатки водки и коньяка: «Отоспимся! Пансион здесь тихий, Айседора тебя не найдет…» Последние слова рассмешили Есенина: «Это она меня не найдет? Она меня везде найдет! Ей в ГПУ работать надо!» Упоминание о ГПУ вновь повергло его в уныние.