— Хорошо, сдаюсь! Но завтра в деревню, в луга! В Оке родной искупаться, смыть с себя Америку гребаную эту! Едем!

Кое-как разместившись в машине, доверху набитой поклажей, они тронулись с площади. Сергей немного успокоился, и в глазах его по-прежнему засветилась насмешливая улыбка. Со стороны могло показаться: вот счастливый искатель приключений наконец-то благополучно вернулся в родной дом! Но спокойствие улетучилось так же мгновенно, как и пришло. Ему вдруг померещилось, что в привокзальной толпе мелькнул знакомый чекист, который сопровождал его в заграничном турне.

— Все по-прежнему. Ничего не изменилось! Ну-ну, поглядим! Увидим! — невесело усмехнулся Есенин.

Неотложные дела заставили Есенина задержаться в Москве на несколько дней. Но вот наконец он с сестрой, Наседкиным и Приблудным выехал на родину.

На станции Дивово компания вышла из вагона, когда солнце стояло уже высоко. Мужики-извозчики, увидев гору чемоданов и богато одетого Есенина, заломили сперва семь рублей (до Костантиново было двенадцать верст), потом пять с полтиной. Наконец один сказал: «Трояк отдашь, барин, — повезу, а то и язык трепать неча. Это вам не прежние времена… Опять же норма дороже». Но повезли по полтора. Телеги медленно потянулись со двора станции. На первой — Есенин, Катя и Наседкин, на другой, нагруженной чемоданами, — Иван Приблудный. Как только обоз втянулся в луга и затрясся по ухабистому проселку, Есенина обняла оглушительная тишина. По ржаным полям ветер гнал волну за волной. Была середина лета. Высоко в небе пел свою немудреную песню жаворонок. Сладкий медовый запах, поднимающийся от цветущей гречихи, пьянил голову.

Молодой детина, в лаптях и белых онучах, в линялой навыпуск рубахе и в старом картузе на прямых желтых волосах, сидя рядом с Есениным, дергал веревочные вожжи, как бы желая помочь лошади. На станции он бахвалился, что «не удержишь», и теперь, видать, стыдился. «Но, анчихрист!» — кричал он, но лошадь лишь отмахивалась хвостом. Есенин увидел вдали коровье стадо и закричал: «Вон! Вон, глядите! Коровы! Коровушки… Без коровы нет деревни, а без деревни нельзя представить Россию!» Он соскочил с телеги, побежал в луга, сорвал пучок полевых цветов, вернулся: «Ух ты, как пахнут, ух! А, Кать? Понюхай!» Катя, счастливая, что наконец брат вернулся из Америки и что с ним все хорошо, улыбаясь его восторгу, понюхав цветы, стала плести из них венок. Наседкин тоже спрыгнул с телеги и, нарвав целую охапку разнотравья, забросал ею свою жену.

— Соспела травушка, вот и пахнет, — презрительно хмыкнул возница, удивленно глядя на восторженного Есенина. — Сенокос нынче у нас — вовсю! Приедете, в селе нет никого, все в поле! Страда, одним словом. — Он опять стал дергать вожжи. — Но-но… Сладу с тобой нет, анчихрист! — Подвода медленно тащилась, приближаясь к родным местам. Вдыхая полной грудью напоенный летними ароматами воздух, Есенин осознал, что отныне, в какие бы края ни занесла его судьба, он не расстанется с родной землей никогда.

— «Если крикнет рать святая: кинь ты Русь, живи в раю…» — громко начал Есенин, но Катя и Наседкин в один голос перебили его: «Я скажу: не надо рая, дайте родину мою!»

— Уж это как пить дать, — неожиданно согласился парень-возница. — На родной старонушке рад своей воронушке.

Теперь Есенину пришел черед удивляться. Он переглянулся с сестрой и Наседкиным, и они враз захохотали.

На краю дороги, под откосом, показалась артель косарей в белых холщовых рубахах навыпуск. Они дружно взмахивали косами. Нарядные девки и бабы, повязанные белыми платками, ворошили валки скошенной травы. Как стая воробьев, сновали ребятишки, помогая родителям ореховыми рогачами.

Есенин, засунув пальцы в рот, засвистел; когда, услыхав ухарский посвист, люди повернули головы, крикнул: «Бог в помощь, земляки!» Мужики, обрадовавшись неожиданной передышке, враз встали, облокачиваясь на косы, а бабы на свои грабли.

— Что рты раззявили, аль не признали? Есенин я! Сергей Есенин! Эй, Прон! Лабутя, мать твою не замать!

— Ба! Да ведь это Сергуха! Есенин, поэт, мать его не замать! — осклабился Лабута, утирая пот с лица подолом рубахи.

— Он! Как есть он! — подтвердил Прон, рукавом вытирая потный лоб. — Вот радость-то отцу с матерью.

Раздались и другие голоса: «Богатства-то, богатства-то везет телегу целую! Повезло Лексашке! И денег на дом, и теперь вот».

Подводы, поравнявшись с артелью, остановились, и крестьяне, побросав косы, окружили гостей. Нимало не стесняясь, бабы громко заговорили меж собой, изумляясь и всплескивая руками:

— Ой! Катька-то, Катька, прям мамзель!

— Что значит, в городу побывала…

— А рябой-то… ейный муж, верно… Татьяна баила, замуж выскочила Катька-то!

— Наверно… А Сергей-то какой справный, батюшки!

— Вот мать обомрет: они, поди, и не знают, что радость такая…

Есенин спрыгнул с телеги, обошел всех мужиков, с каждым с почтением здороваясь за руку:

— Здорово, Прон! Лабутя! Ванятка, здорово! Здравствуйте! А ты кто, чегой-то не узнаю? Ты чей будешь? — спросил он высоченного парня, несмело протянувшего ему руку.

— Илья Есенин, я — Ваняшин сын, брат ваш, стало быть, двоюродный.

— Силен. А я гляжу, что-то лицо родное… А отец где? — оглянулся Есенин, отыскивая средь мужиков своего дядю, Ивана Никитича.