В ответ по щекам Кати полились слезы в три ручья:

— Я тебе писала, ты разве не получил? Дом в деревне сгорел!

Есенин оторопело пробормотал:

— Как сгорел? Когда? Родители-то? Что с ними?

— Родители живы, слава богу, успели выскочить… а дом дотла сгорел… еще весной…

Наседкин обнял жену, платком вытирая слезы:

— Ну, полно! Катенька! Все обошлось! И что ты ревешь, нехорошо, люди глядят! Подумают чего…

— Вот так новость, — покачал головой Есенин… — Я не получал этого письма. Где же они живут?

— Отстроились за лето заново, — затараторила Катя, успокаиваясь. — Спасибо тебе, если б не твои деньги, не знали бы, что и делать! Ребята приезжали, помогали, — благодарно обняла она Наседкина.

— А Мариенгоф? Деньги разве не давал?.. Мою долю за кафе и книжную лавку… Ты ходила?

— Я ходила, Сережа, и вот товарищ Шнейдер был у него: никаких денег мы не получили.

Шнейдер, разговаривая в сторонке с Дункан, услышав свою фамилию, обернулся и согласно кивнул головой.

— Ну, сука, погоди! — озверел Есенин. — Вася! Иван! Я хочу его видеть! Я его съем, передайте! Нет, я сам ему скажу все в глаза! Твою мать! Друг херов!

Приблудный с готовностью сжал свои кулачищи:

— Учитель, ты только скажи… Да просто мигни, и я этого Тольку, — он поднял кулак, — только дрист пойдет из Тольки!

Все засмеялись.

— Дело прошлое, Иван, перестань! Черт с ним! — сказал Наседкин примиряющее.

— Сергей Александрович! Сережа! — подбежала запыхавшаяся Галина Бениславская. — Простите, чуть не опоздала!

— Здравствуйте, Галя! Рад вас видеть! — Есенин взял ее за руку. — Спасибо, что пришли встретить!

Почувствовав его крепкое рукопожатие, Галя очаровательно улыбнулась и густо покраснела. Есенин достал из кармана книжечку стихов и протянул ей:

— Вот вам! Берлинское издание… «Исповедь хулигана»! Я потом надпишу…

— Спасибо, Сережа… Сергей Александрович! — исправилась она, заметив ревнивый взгляд Дункан.

— Шнейдер, это кто? — кивнула Дункан в сторону Бениславской.

— А-а-а… это… так, газета «Беднота», товарищ! — как можно деликатнее пояснил Шнейдер. По растерянному лицу мужа и откровенно влюбленному взгляду Бениславской Айседора поняла, что эта «газета «Беднота»» — не просто товарищ!

— Езенин, мы чичаз едем к детям! Школа отдыхайт… Илья Ильич, где они? — Голос ее слегка задрожал.

— В Литвиново с Ирмой, это пятьдесят верст от Москвы, — с готовностью исполнительного чиновника доложил Шнейдер.

— Ти з нами, yes? — взяв себя в руки, требовательно обратилась Айседора к мужу.

Есенин поглядел на своих и, словно почувствовав их поддержку, решительно ответил:

— Ноу! Найн! Не могу, столько дел! В деревню поеду, в Константиново! Вот Катька сказала — наш дом сгорел, надо помочь. А я потом приеду, ты скажешь куда… Шнейдер мне сообщит! — Увидев выгружаемые чемоданы, он закричал носильщикам: — Эй! Эй! Ноу! Вот эти пять чемоданов мои! — Он небрежно пнул их ногой. — Их отдельно поставьте! Иван, проследи… и сумки эти… тоже!

Дункан слегка передернуло при виде хлопочущего над багажом Есенина. Ей очень нелегко было сохранять спокойствие и безмятежность, и только предстоящая забота о школе, о детях заставила ее овладеть собой.

Выйдя в сопровождении носильщиков, нагруженных многочисленными чемоданами, на привокзальную площадь, компания разделилась. Дункан со своими вещами и Шнейдер сели в открытую легковую машину и тронулись. Айседора прощально помахала Есенину своим длинным алым шарфом, и Есенин не выдержал. Стремительно догнав машину, он вскочил сзади на бампер: «Спасибо тебе, Изадора! Прости меня! Я люблю тебя… но больше не могу! Мне надо одному побыть… с собой разобраться… Но я приеду! — Есенин спрыгнул с машины. — Обязательно! Слышишь? О’кей?!»

Айседора уже не сдерживала себя, слезы вырвались наружу, и рыдания сотрясали ее плечи: «Лу-блу! Сер-е-жень-ка! Лу-блу!» — шептала она беззвучно.

Долго стоял Есенин, глядя вслед набирающему скорость автомобилю, увозящему частицу его сердца. Он успокаивал себя мыслью, что теперь сможет лучше разобраться в своем душевном состоянии, хотя отлично понимал — сделать это будет нелегко. Засунув руки в карманы, он повернулся к своим:

— Ну, а мы куда? Иван, вещи уложил? — Есенин с трудом выжимал из себя слова. О том, что творилось в его душе, можно было только догадываться по тому, как он исподлобья глядел на всех, как прикуривал папиросу дрожащими пальцами, по охрипшему голосу.

— Не изволь беспокоиться, Учитель! Все аккурат! — взял «под козырек» Приблудный.

— Может, к нам, а? Катя, ты как считаешь? — предложил Наседкин, виновато глядя на жену.

— Нет-нет-нет! Только ко мне! — с отчаянием в голосе торопливо заговорила Бениславская. — Умоляю. Сергей… Александрович! Все ко мне. А завтра в деревню… В Рязань, в Персию, в Баку, хоть к черту! Но сегодня ты мой, Сережа! Я… мне столько надо тебе рассказать, столько всего… Издательство, кафе… все знаю. Я для вас, Сергей Александрович, все газетные статьи сохранила… — Она улыбнулась, стараясь скрыть свое чувство, но было видно, как она боится, что Есенин откажет ей. И эта ее наивность была так трогательна, что Сергей шутливо поднял руки: