Шрифт:
— Почему прощай? Я не уезжаю… Еще увидимся! — повернув ее к себе лицом, проговорил Сергей.
— Я уезжаю! Потому и позвала… хотела в последний раз, на прощание, испытать это блаженство.
— В Москву? — с надеждой спросил Есенин.
— Сначала в Москву, потом за границу. В России для меня все кончено. Мама успела кое-что переправить в Париж… Так что дорога моя ясна! — тяжело выдохнула Анна, и на глаза навернулись слезы. У Сергея тоже запершило в горле. Он отвернулся и, чтобы скрыть свое волнение, стал подбирать рифму: «Дорога — дорога моя ясна… Дорога моя ясна…» и, повернувшись, улыбнулся чисто и светло:
Но вы мне по-прежнему милы, Как родина и как весна!С неистовой силой Анна снова прильнула к Есенину долгим поцелуем и, оторвавшись, отступила на шаг:
— Прощай, Сережа, береги себя! — Она трижды перекрестила его приговаривая: — Храни тебя Господь! Молиться за тебя буду! Прощай!
— Прощай, — ответил Есенин и хотел было вылезть в окно, но Анна решительно взяла его за руку и, проведя темным коридором, открыла парадную дверь. Сбежав по скрипучим ступенькам в сад, Сергей обернулся. В последний раз увидел он Анну, стоящую в дверном проеме, ее прощальный, осеняющий взмах руки, и… дверь захлопнулась навсегда, оставляя позади еще одну страницу есенинского бытия.
Пройдя по дорожке, ведущей к церкви, Есенин вышел на крутой берег родной Оки. Усевшись на большой валун, с незапамятных времен вросший в землю возле часовенки, он глянул на простор, открывшийся его взору, и задохнулся от восторга перед этой необъятной земной красотой. Занималась заря. Сергей не отрываясь глядел на восходящее солнце, и чем выше оно поднималось, тем легче и просторней становилось у него на душе. Тоска, как червь точившая его все время пребывания за границей, постепенно проходила. Надрывная, болезненная любовь Дункан после ночи, проведенной с Анной, уже казалась чем-то далеким… А прощание вызывало в нем лишь легкую грусть, как неизбежное расставание с детством. Из глубины души, как родник живительной влаги, забила жажда творить, писать, вдохновляться, а с ней пришла уверенность, сила, вера в то, что в 29 лет жизнь не кончена, что многое еще впереди. Как это у Пушкина:
………………………………………. И для него воскресли вновь И божество, и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь.И, словно звенья одной невидимой цепи, соединяющие творчество поэтов разных поколений, полились его, есенинские, только что родившиеся строки:
Когда-то у той вон калитки Мне было шестнадцать лет. И девушка в белой накидке Сказала мне ласково: «Нет!» Далекие милые были!.. Тот образ во мне не угас. Мы все в эти годы любили, Но, значит, Любили и нас!..«Любили и нас!.. Любили и нас!» — как молитву, шептал Сергей свои стихи.
— О! Учитель! Ты что, рыбачить встал спозаранку? — послышались сзади тяжёлые шаги.
«Испортил песню», — с досадой подумал Сергей, узнав по голосу Ивана Приблудного, а когда тот подошел, добавил:
— У нас в Константиново так говорят: «Кто рыбалит да удит, у тех ни хера не будет».
— Это точно! — хмыкнул Иван, неловко прикрывая веточкой лицо, будто отмахиваясь от комаров. Но Есенин вырвал ветку и, увидев огромный синяк под глазом, удивленно присвистнул:
— Ого! Это что за комар тебя так укусил? — спросил он участливо.
— Да!.. Ерунда! Девку я провожал до дома, аж в конец села… а обратно шел, споткнулся, упал… и вот…
— Ай-яй-яй! Надо же, как неудачно! — сочувственно покачал головой Сергей. — Упал?!
— Упал!! — подтвердил Иван.
— И прямо на чей-то кулак!! — договорил за него Есенин и сложился пополам от хохота.
Иван признался, морщась от боли:
— Да, было… Кто-то так гвазданул в потемках, аж искры из глаз! Ну, хватит ржать, — толкнул он друга, — тебе бы так!
Есенин свалился с камня, но смеяться не перестал.
— Ну мудак, — катался он от хохота по траве. — Это ты Наташку Сурову так про… проводил?! — Он даже стонал от смеха, и смеялся так заразительно и беззлобно, что Приблудный тоже расхохотался.
Насмеявшись вволю, Есенин поднялся, отряхивая приставшие травинки, и сказал наставительно:
— Ты бы хоть меня спросил или брата Илью… Наташка!.. Да по ней, почитай, парни со всей округи сохнут, а ты явился… кавалерист! Да у нас убить могут за любимую девку, а не только морду набить!
— Да я уж и так, когда они окружили, кричать начал, что я с тобой… с Сергеем Есениным, из Москвы приехал! Но, как видишь, не помогло… И бумажник, подарок твой, потерял, — горестно вздохнул Иван.
— Ладно, пошли спать. На сене завалимся, а брательник найдет твоих обидчиков: на деревне ничего не скроешь. А на бумажник наплюй… Я тебе свой отдам, — утешал Есенин друга. Когда они уже подошли к дому, Приблудный остановил Есенина:
— Слышь, Учитель, ты уж не говори Кате, что мне попало… Стыдно… лихой вояка, и на тебе!