— А что тебе Катька? — улыбнулся Есенин.

— Да так… — отвел взгляд Иван. Когда они вошли в ригу и улеглись на пахучее сено, рядом с безмятежно храпящим Наседкиным, Иван ехидно спросил:

— А ты где ночь провел?

Есенин в ответ интригующе улыбнулся и поманил его пальцем, а когда Иван приблизился, прошептал ему на ухо: «Стихи сочинял!»

— Будет врать! — разочарованно протянул Иван. — Какие ночью стихи?

В ответ Есенин, откинувшись на отцовский тулуп, прочел громким шепотом:

— Гениально! Ей-богу, просто гениально! Я так не могу, — добродушно пробормотал Иван.

— Я знаю! — зевнув Есенин, повернувшись на бок и подсунув руку под голову.

— Что знаешь? — переспросил Приблудный. — Что так не могу?

— Что гениально! — прошептал Есенин самому себе.

Вечером того же дня, отсидев на озере вечернюю зарю, на скошенном лугу недалеко от Оки расположились на ночлег Есенин с сестрами, Наседкин и Приблудный. Они развели костер. Приблудный вбил по краям рогульки и, надев на палку почерневшее от копоти ведро с водой, подвесил над огнем.

— Я и не знал, Шурка, что ты такая заядлая рыбачка, — шутил Есенин, сматывая свои заграничные удочки. Шурка зарделась, довольная вниманием брата:

— Да я и не люблю вовсе! Мне с тобой побыть хотелось… Я ведь соскучилась!

— Соскучилась! — передразнила Катя сестренку. — А сама одну за одной таскала!

— Подумаешь, малявок… Вот Сережка красноперок наловил, вот это да! — похвалилась за брата Шурка, разложив на огромных листьях лопуха очищенную рыбу.

— Вы рыбу-то хорошо почистили? Кишок не напустите? — напомнил сестрам Есенин, втыкая в землю шесты для шалаша.

— Ничего, вкуснее будет! Жрать охота страсть. — Приблудный приволок кучу веток и стал покрывать ими крышу.

— Еще бы, целый день все не евши. Сейчас картошка сварится. — Катя помешала в ведре ложкой и зацепив картошинку, обжигаясь, попробовала: «Картошка вот-вот сварится, и будем рыбу запускать».

— И луковку, — подсказала Шурка.

— А как же, вместе с лаврушкой, — кивнула Катя.

— Эх, хорошо-то как! — запыхавшись, подошел Наседкин, неся огромную охапку сена. — Надышаться не могу. — Он положил половину в шалаш, остальное бросил у костра. — Садись, Сергей! — Усевшись рядом, он по-дружески обнял его: — Здорово, что ты нас с собой взял! Спасибо, брат.

— Хорошо, комаров нынче нет, а то бы не возрадовались. — Катя набрала в ложку соли из берестяной коробочки и подошла к ведру.

— Дай, я сам посолю, — поднялся Есенин, взяв у нее ложку, и пересыпал соль к себе в ладонь. — Не люблю, когда пересол!..

Он понемножку стал солить кипящую воду, помешивая и постоянно пробуя на вкус.

— Норма! Всё! Бросайте рыбу! — скомандовал он.

И Катя с Шуркой осторожно стали опускать в кипящую воду рыбешек одну за одной. Все сгрудились у костра в предвкушении скорой трапезы.

— Недосол на столе, а пересол на спине, — многозначительно изрек Приблудный, сглатывая слюну.

— А плошки-ложки взяли? — нетерпеливо спросил Наседкин.

Катя спохватилась и, вынув из холщовой сумки тарелки с ложками, разложила их на разостланной рядом с охапкой сена старенькой дерюжке. Рядом, на большой белый платок, она положила каравай свежевыпеченного матерью ржаного хлеба, ножик, пучок зеленого лука и берестяную солонку:

— Вот, как в ресторане, — полюбовалась она.

Все замолчали. Потянулись тягостные минуты ожидания.

— Мутит прямо, как жрать хочу! — помотал головой Приблудный.

— Отломи горбушку хлеба и поешь с луком, — посоветовал Есенин.

— Нет уж, потерплю, что я, маленький, что ли? — буркнул Иван, залезая в шалаш и выравнивая сенную подстилку. Все сочувственно засмеялись.

Послышался приближающийся конский топот. Подскакал верхом Илья и с ним несколько парней. Соскочив с лошадей, они подошли к костру и поздоровались с Есениным за руку. Илья, улыбнувшись, сказал:

— Сергей, брат! Тут вот к тебе ребята с извинением за давешнее… Ну… Это вон Данилка с Костькой дружка твоего поучили малость… — и он указал на двоих виновато потупившихся молоденьких парней. — Прощенья просят! Ну!.. — грозно добавил Илья. — Чё языки проглотили?!