— Ты хотел что-то сказать? — спросил генерал все еще не пришедшего в себя Хлысталова.

— Я хотел сказать… Я хотел сказать, что были и другие, желавшие Есенину гибели… не только Троцкий!

— Кто, например?

— Мариенгоф!

— Бред, Леша… Он-то с чего? Они же друзья были…

— Не бойся врага — он может только убить, бойся друга — он может тебя предать. Есть такое философское изречение, — проговорил Хлысталов с оттенком загадочности.

— Не совсем так, но что-то в этом роде, — согласился Велинов. — Ты причины мне назови, причины… — Голос его стал недовольным.

— На мой взгляд, могли быть две причины: первая — страшное чувство зависти честолюбивого Мариенгофа. Он всегда пытался претендовать на исключительную роль лидера в имажинизме и в их дружбе… Ты читал его «Роман без вранья», «Роман с друзьями»? В них все его отношение к своему другу. Главный ОН, и рядом какой-то пьяница Есенин.

— Да читал я его «Роман с друзьями», и «Циников» читал. Ты дальше развивай, — нетерпеливо потребовал Велинов.

— И вот ситуация кардинально изменилась, — продолжал Хлысталов. — Есенин — великий русский поэт, можно сказать, с всемирной, пусть и скандальной славой, и Мариенгоф — технический секретарь издательства. Но главное — другой повод для серьезного конфликта между ними… — Он замолчал на несколько секунд, а после решительно произнес: — Все, Леша, я больше не могу, пошли отсюда, — слез с полки, попытался открыть дверь, но та не поддавалась.

— Массы маловато, пусти… — Велинов отстранил друга и попытался толкнуть дверь плечом, но тщетно. — Надо же… эта блядь ее так захлопнула, что заклинило!

— Не хватало нам здесь изжариться. — Хлысталов уселся на пол, где было немного прохладней. — Ты постучи, вон, ковшом.

Велинов взял ковш и начал барабанить в дверь. Через какое-то время она распахнулась, и на пороге появился хозяин.

— Как же это вы, товарищи, закрылись?

— Ты что? Твою мать! — оттолкнув его в сторону и помогая Хлысталову выйти из сауны, заорал генерал. — Что у тебя с дверями? — наступал он на перепуганного хозяина. — Снаружи они запираются, что ли?

— Боже упаси! Просто новое все. Дерево не просохло… то есть рассохлась дверь, наверное… Я прикажу ее подтесать…

— Я тебя прикажу подтесать! — Велинов погрозил ему кулаком.

— Простите, Алексей Николаевич, товарищ генерал, больше такое не повторится.

— Да ну тебя на хер, морда! — брезгливо махнул рукой Велинов и, пропустив вперед Хлысталова, направился в каминный зал. Когда они уселись за стол и выпили по рюмке водки, Велинов проговорил, аппетитно жуя бутерброд с черной икрой:

— Значит, Мариенгоф? Сальери-Мариенгоф заказал Моцарта-Есенина? — Он налил еще по полной рюмке, чокнувшись с Хлысталовым, выпил содержимое одним глотком. — Хороша, чертовка! — крякнул он. — Что ж, «синдром Сальери» во все времена был живуч. Серость не прощает гения!

— Да, синдром Сальери, как ты сказал, да еще помноженный на деньги!

— Деньги? — Велинов удивленно вскинул брови.

— Да, Леша, деньги, и немалые… Они получали неплохие деньги за «Стойло Пегаса», и книжная лавка давала какой-то доход. — Хлысталов выпил водки и поморщился. — И пока Есенин с Дункан были в Америке и Сергей писал ему душевные письма, которые, я убежден, Мариенгоф давал читать кому надо, он продал «Стойло Пегаса» и открыл собственное кафе «Калоша» в роскошном «Метрополе», с фирменным блюдом «котлеты Мариенгоф», отстранив Есенина от руководства книжной лавкой поэтов, что была на Никитской, рядом с Консерваторией.

— Да, задача! — пробормотал Велинов, думая о чем-то своем. — Но ведь это все тоже надо обосновать. Подтвердить документально, так сказать… Ты снова будешь собирать все эти документы? — холодно поглядел Велинов на друга, наливая себе водки. — Н-да, задача!..

Фраза: «Ты снова будешь собирать документы?» — резанула Хлысталова, подтвердив его подозрение. Чтобы не выдать охватившего его волнения, он встал и, отойдя к камину, сел в кресло — качалку, уставившись в огонь. Глядя на пляшущие языки пламени, полковник вдруг ясно представил сцену «Моцарт и Сальери» в кафе «Калоша» в далеком 24 году.

Теплым августовским вечером Есенин в компании подвыпивших друзей проходил мимо гостиницы «Метрополь».

— А, вот, кстати, и «Калоша», — обрадовался он, увидев вывеску на двери. — Войду-ка я в нее на минутку, к другу, может, должок получу! А вы тут подождите! — приказал он друзьям.

— Братуха, — крикнул вслед Илья, — свистни, ежели чего, я рядом!..

В кафе, как молодой вальяжный нэпман, сидя за отдельным столиком, Мариенгоф распекал барышню-официантку:

— Ты даже не потрудилась губы намазать! Кукла! Торчит тут с флюсом! Ну что стала? Кофе мне принеси! — Официантка, всхлипывая, повернулась и пошла хозяину за кофе.

Звякнула стеклом входная дверь, и в зал вошел Есенин. Он оглядел немногочисленных посетителей и, увидев Мариенгофа, направился к нему.

— Сережа, здорово! Рад тебя видеть! — наигранно обрадовался тот, протягивая ему руку, но Есенин, словно не замечая, засунул руки в карманы, сел на стул и вытянул ноги.

— Ты из-за границы? А где Айседора? — ласково спросил Мариенгоф.

— Я дома в деревне был… Ты почему из моей доли за кафе и книжную лавку сестрам не дал ни копейки?! — процедил Есенин сквозь зубы, буравя его ненавидящим взглядом. — Я тебе писал из Америки, просил помочь, а ты? Ты что, твою мать! — сорвался он на крик.