Шрифт:
— Не знаю, он непредсказуем… — улыбнулась Августа.
— Надо было самой пригласить! Завтра объявлю вам выговор!
Не успели разлить вино по стаканам, как в дверь постучали. Все замерли, услышав голос появившегося на пороге Есенина: «Можно?»
— Входите, входите, дорогой Сергей Александрович! — Режиссер бросился встречать именитого гостя.
— Ба! Я не ожидал, честное слово! — остановился в дверях Есенин. — Гутя… Августа Леонидовна, я вас искал… В гримерке костюмерша сказала, что вы здесь. Простите! — Есенин хотел было уйти, но режиссер, ухватив его за руку, потащил к столу:
— Проходите, Сергей Александрович, присоединяйтесь! Августа, приглашай гостя!
Актеры засуетились, освобождая Есенину место рядом с Миклашевской. Быстро разлив вино, все потянулись к Есенину чокнуться, но Августа встала и, решительно взяв его стакан, твердо заявила:
— Одно условие, друзья! Пить вместо Сергея Александровича буду я, так что кто хочет выпить с Есениным, чокайтесь со мной.
Всем понравилась такая игра.
— Прекрасно, Гутя! Оригинально!
— Молодец! Мне интересно, какая ты будешь пьяная? — шутливо спросил Соколов фатоватым голосом.
— Интересно? Смотрите! — с вызовом подняла она есенинский стакан. — За премьеру! За вас, друзья! — поздравила она всех и добавила: — И за Есенина! — Она залпом выпила до дна, чем вызвала всеобщий восторг. А изумленный режиссер скомандовал:
— Для вас, Миклашевская, антракт двадцать минут! А мы выпьем за нашу премьеру, которая, судя по реакции, прошла успешно, и за героиню нашу, Августу Леонидовну! Ура!
— Ура! — вразнобой закричали актеры.
— Поздравляем вас, Николай Павлович! Вы гениальный режиссер! Таиров вам в подметки не годится! — послышались льстивые голоса актрис.
— Прошу в присутствии гениального поэта Есенина не называть меня гением, хотя мне это безумно нравится! — шутливо парировал Николай Павлович.
Началось шумное застолье актерской братии, когда, захмелев, все говорят громко, не слушая друг друга.
— Спасибо вам, Гутя, — тихо сказал Есенин, — выручили меня, а теперь я вас: вы мне незаметно стакан передавайте, когда опять нальют, я буду выливать. Вон ваза стоит пустая!
Августа согласно моргнула.
— Слушайте последний анекдот про МХТ, — постучал вилкой по стакану Соколов. Когда все чуть-чуть поутихли, он начал хорошо поставленным голосом: — После премьеры «На дне» Качалов при всех подошел к молодому режиссеру, ассистенту Станиславского, Сулержицкому, и спросил, желая услышать комплимент: «Сулер, ну, как я играл сегодня?» Сулержицкий залебезил: «Гениально, Василий Иванович, как всегда гениально! Только…» «Что только?» — нахмурился Качалов. — «Только сцену с Настёнкой, которую я с вами репетировал отдельно, когда Константин Сергеевич заболел… так у меня было ощущение, что вы ее сегодня как-то съели, Василий Иванович!» Качалов, видя, что к их разговору прислушиваются актеры, изрек: «Ты глубоко прав, любезнейший Сулер, у меня тоже ощущение, будто я сегодня говна наелся!»
Актеры зашлись смехом: «Браво, Андрей! Мы впервые это слышим!» Есенин с Миклашевской тоже хохотали, но, отсмеявшись, Есенин заметил:
— Смешно! Но я встречался с Качаловым, дома у него бывал… Он не мог так сказать — он добрый!
— Так это же анекдот, Сергей Александрович! — оправдывался Соколов.
— Талантливый актер! — наклонился режиссер к Есенину. — Кстати, прекрасный чтец! Андрей! — обратился он к Соколову. — Прочти что-нибудь Сергею Александровичу.
— Есенина прочти! — поддержали актеры. — Есенина перед Есениным!
Соколов встал:
— Сергей Александрович, можно я вам прочту ваши стихи?
— Мои? Интересно! И много знаете? — искренне заинтересовался Есенин. Он ни разу не слышал, как его читают другие.
— Много! — обрадовался артист. — Но я хочу прочесть те, что я с эстрады читаю, в концертах: «Письмо к женщине», «Сукин сын», «Собаке Качалова»…
— Давай «Собаке Качалова», — попросил Есенин. — Анекдот про него ты смешно рассказал!
Все затихли. Соколов вышел из-за стола, прихватив с собой стул. Он встал в выразительную позу и положил руку на спинку стула.
— Надеюсь, что про меня тоже анекдот сочинят, как какой-то артист Соколов читал Есенина самому Есенину, — пошутил он и, откашлявшись в кулак, тихо, просто, тепло и нежно начал:
Дай, Джим, на счастье лапу мне, Такую лапу не видал я сроду. Давай с тобой полаем при луне На тихую, бесшумную погоду. Дай, Джим, на счастье лапу мне.Голос его заметно дрожал от волнения. Оно передалось и всем другим слушающим. Некоторые переживали за своего товарища, поглядывая на Есенина и пытаясь понять, нравится ли ему, как читает Соколов.
Пожалуйста, голубчик, не лижись. Пойми со мной хоть самое простое. Ведь ты не знаешь, что такое жизнь, Не знаешь ты, что жить на свете стоит…Чем дальше читал артист, глядя на Есенина, тем взволнованнее звучал его голос, а улыбка на лице Есенина становилась все шире… и глаза радостно сияли.
Мой милый Джим, среди твоих гостей Так много всяких и невсяких было. Но та, что всех безмолвней и грустней, Сюда случайно вдруг не заходила?