— От-дел? Вы бы дали мне отдел и устранили бы от дел!.. Нет, Маяковский, на Левом фронте я не воюю. Я создам свое объединение, «Россиянин»!

— А почему не «Советянин»? — снова завелся Маяковский. — Куда же вы, Есенин, Украину денете? Азербайджан, Грузию?

— Ну, понес понос! — махнул рукой Есенин. — От ваших интернационалистов слова «Россия» никогда не услышишь!

— Бросьте вы ваших мужиковствующих!.. Ваших Орешиных, Ганиных и Клычковых! Что вы глину на ногах тащите?

— Я — глину, а вы чугун и железо! Из глины человек создан, а из чугуна что?!

— А из чугуна памятники!

— Ну и ставьте себе памятник на здоровье! Адью, ребята!

Есенин прощально помахал всем рукой и запел, уходя:

А за ним следом, подхватив его песню, потянулась молодежь.

Незадолго до отъезда на Кавказ Есенин зашел в Госиздат. Пройдя по длинным коридорам, он подошел к кабинету Берзинь и, постучав, распахнул дверь. Анна Абрамовна, сидя за огромным письменным столом, перелистывала бумаги. Увидев вошедшего Есенина, радостно бросилась ему навстречу:

— Сережа, дорогой! — Заперев дверь на ключ, она обняла Есенина и спросила, прижимаясь к нему всем телом: — Как себя чувствуешь, жених? Софья как?

— Хрен ее знает! — хмыкнул Есенин. — Я человек честный: раз дал слово, я его сдержу.

— А может, именно это тебе сейчас как раз необходимо? — кокетливо говорила Анна, ласково убирая со лба его кудри. — Тихая квартира, семейное пристанище, которого у тебя никогда не было…

— Сергей Есенин и внучка Льва Толстого, — самодовольно ухмыльнулся Есенин, — это не фунт изюма.

— Галю жалко, — тяжело дыша, прошептала Анна, прижавшись щекой к его лицу.

— Тебе Галю жалко? — лукаво засмеялся Есенин и впился в Анну долгим, страстным поцелуем.

— Господи, люблю же вас, баб, до дьявола! — оторвавшись, проговорил он, задыхаясь.

— Как свои папиросы «Сафо»? — так же задыхаясь, спросила Анна.

— Почти… только без папирос я еще могу… какое-то время… а без вас нет!.. Хочешь прямо здесь? — Есенин стал судорожно задирать ей подол, толкая к письменному столу. Но Берзинь вырвалась.

— С ума сошел! Нас могут услышать! — Она опустила юбку и, подойдя к зеркалу, вделанному в большой резной шкаф, поправила прическу и вытерла платком размазанную губную помаду. — Ты знаешь, я не ханжа… и… я люблю тебя, ты это тоже знаешь… Но в таких условиях… Прости! — Она налила из графина, стоявшего на изящной этажерке, полный стакан воды и, отпив половину, протянула Есенину: — На, выпей, успокойся!

— Натощак не пью! — отшутился Сергей, развалясь на кожаном диване. Анна допила воду и села за стол, закурив папиросу.

— Поздравляю тебя, Сергей, — сказала она, выдыхая струю дыма, — твоя поэма «Песнь о великом походе» — нарасхват! Правда, зря ты Майскому ее отдал: я ее у него еле выцарапала! Есенин в ленинградской «Звезде»! У него губа не дура! Но мы ее у нас в «Октябре» напечатали, и один экземпляр я отдала Ионову для отдельного издания. Кстати, Сережа, я передала Кате аванс за твою поэму, ты получил?

— Солидный аванс! Спасибо! — сказал Есенин, закуривая. — Родителям пошлю, сестрам оставлю, и на дорогу хватит…

— Ты уезжаешь? Куда? — с тревогой спросила Берзинь.

— В Баку. Чагин, второй секретарь ЦК Азербайджана, давно зовет. — Увидев недоверчивый взгляд Анны, пояснил: — Я как-то на вечеринке у Качалова с ним познакомился… Сейчас он еще и редактор «Бакинского рабочего». — Есенин встал, прошелся по кабинету и остановился у окна.

— Это хорошая дружба, нужная, особенно сейчас, когда приближается очередной съезд партии и борьба за власть достигла апогея. — Берзинь подошла к Сергею, задумчиво глядящему в окно, и продолжала с тревогой в голосе: — Ты как напророчил в «Гуляй-поле»:

зловеще произнесла она есенинские строчки.

— У меня написано: «Они творят его дела!» — поправил ее Есенин.

— Да, его, его дела, но еще суровей и угрюмей, — послушно повторила она, но последние слова произнесла с нажимом, выразительно. — Тебя в ВЧК вызывали? Вопросы задавали? — с беспокойством спросила Берзинь, понизив голос.