— Ой! Убила, блядь! Глаз выбила! Не вижу! Не вижу!

Милиционер схватил девчонку и заломил ей руку.

— Хватит! Остынь! Веди ее в вокзал, там разберемся, — приказал он напарнику. — Эй! Товарищ проводник, вы тоже приходите. Надо будет протокол составить, раз Есенин замешан. Тут политикой пахнет!

Милиционер подошел к вагону, медленно подняв наган, прицелился в сторону сбежавших и выстрелил.

Из темноты раздался детский крик:

— А-а-а! Больно! Мамочка, больно! Убили меня! Пацаны, куда же вы?

Проститутка как кошка прыгнула на милиционера и вцепилась ему ногтями в лицо:

— За что ребенка подстрелил, гад?!

Милиционер наотмашь ударил ее кулаком в лицо.

— Заткнись, сука, а то и тебя шлепну, лярва, поняла?! — Он замахнулся на нее наганом.

— Ладно, оставь ее, пошли отсюда, — остановил его напарник. — Ты и впрямь кого-то подстрелил.

Милиционер потрогал свое лицо.

— Курва, всю рожу мне исцарапала. У-у-у, блядь! — пнул он девчонку ногой. — Не попадайся мне больше на глаза!.. А ты, козел, — сказал он проводнику, когда тот, прижимая ладонью глаз, появился в двери, — сам тут разбирайся, кто тебе все окна высадил! А мы пошли!

Он махнул рукой и зашагал к вокзалу, посвечивая по сторонам фонариком.

Когда мальчишка, корчась от боли, свалился на землю, все беспризорники шарахнулись в разные стороны.

— Дяденька, не бросайте меня! Дяденька! — молил пацан жалостно.

Есенин подхватил его на руки:

— В больницу его надо! Тут ведь Шереметевка рядом! Потерпи, родной! Мы сейчас! Васька, Илья, придерживайте меня, чтоб не упал!

Напряженно вглядываясь в темноту, он торопливо зашагал, бережно прижимая вдруг обмякшее тело мальчишки. Когда они уже подходили к больнице, Илья предложил брату:

— Сереж, чай, устал ведь, дай я понесу!

Стиснув губы, Есенин помотал головой. Он еще крепче прижал беспризорника к своей груди.

— Да уже пришли! Давай сюда, тут приемный покой, я помню, мы же тебя сюда привезли с рукой-то… — бормотал, задыхаясь, Наседкин. Он отворил дверь и пропустил Есенина с парнишкой вперед.

— Эй! Кто здесь? Живо! — закричал Есенин. — Пацана убили! Эй, кто-нибудь, мать вашу, скорей! — метался он по приемному покою. Одна из дверей отворилась, и вышли санитар с санитаркой.

— Что случилось? Кого убили? — равнодушно зевнув, устало спросил санитар.

— Алексей Николаевич! Да это же Есенин! — воскликнула санитарка. — Что с вами опять стряслось? Вы весь в крови!

Есенин протянул им безжизненное тело беспризорника. Санитар подкатил носилки:

— Кладите его сюда!

Есенин осторожно, словно боясь разбудить, уложил мальчишку и поглядел на санитара:

— Что с ним? Говори!

Санитар пощупал пульс и пожал плечами:

— Где вы его подобрали, Сергей Александрович?

— Там, на путях, за вокзалом… — махнул тот неопределенно рукой.

— Зря вы тащили его, — сочувственно вздохнул санитар. — Он мертв, я ничем не могу помочь! Я не Господь Бог, Сергей Александрович!

Есенин как-то сразу поник. Плечи его опустились. Еще мгновение назад горевший надеждой взгляд потух.

— Да-да, конечно! — тихо согласился он.

— Да вы не расстраивайтесь так, товарищ Есенин, их столько гибнет каждый день, — сказал санитар, закуривая папиросу. — Беспризорники и есть беспризорники… никто не хватится…

— Никто не хватится! — отрешенно повторил Есенин. — Да! Да! Конечно! Никто! Никому не нужен! — Он поплелся к выходу, потом резко повернулся, подошел к лежащему на носилках мертвому беспризорнику и поцеловал его в лоб.

— Прости меня, пацан, прости! — погладил он его светлые, слегка вьющиеся волосы. — Как же это… а?.. — поглядел он на стоящего рядом Илью. Потом снял с себя белое в кровавых пятнах кашне и накрыл им лицо мальчишки. Постоял еще немного, шепча гимн беспризорников: «И никто не узнает, где могилка твоя…», и пошел к выходу, с трудом сдерживая подступившее к горлу рыдание.

— Надо бы приемные документы заполнить, — вслед ему сказал санитар. — Где, когда… кто доставил…

— Я все заполню, подпишу, — сказал Наседкин. — Илья, иди за ним, а то не случилось бы чего!

Этого безвестного парнишку, так нелепо погибшего осенней дождливой ночью в трущобах у вокзала, вспомнил Есенин, когда его доставили на Лубянку по приглашению самого главного борца с детской беспризорностью — «железного Феликса».