— Не слыхал и не читал… Так что пишет этот Бикерман? — насторожился приятель, протянув Есенину папиросу.

Есенин закурил.

— Не поверишь! Русский человек никогда раньше не видел еврея у власти… ни-ког-да!.. Я тебе сейчас дословно, буквально…

Есенин закрыл глаза и минуту помолчал, вспоминая.

— Вот, слушай! «Русский человек никогда не видел еврея ни губернатором, ни городовым, ни даже почтовым чиновником. Русский человек видит теперь евреев… и судей, и палачей. Он встречает евреев не только коммунистов, а таких же обездоленных, как он сам, но все же распоряжающихся, делающих дело Советской власти: она ведь всюду, и уйти от нее некуда. А власть эта такова, что поднимись она из последних глубин ада, она не могла бы быть ни более злобной, ни более бесстыдной. Неудивительно, что русский человек, сравнивая прошлое с настоящим, утверждается в мысли, что нынешняя власть — еврейская и что потому она такая осатанелая. Что она для евреев и существует, что она делает еврейское дело, в этом укрепляет его сама власть…» А, каково?! — задохнулся от напряжения Есенин.

— Кто, ты сказал, автор? — спросил Тарасов-Родионов.

— Запомни! Би-кер-ман! Би-кер-ман! Прочти, если попадется!

— Она разве напечатана? — недоверчиво покачал головой Тарасов-Родионов.

— Опубликована еще в двадцать втором году. Я тебе слово в слово… память у меня, сам знаешь! — Есенин хлопнул себя ладонью по лбу.

— Да уж знаю! Может, этот человек и мне бы дал ее почитать? Кто он?

— Врач в клинике Ганнушкина.

— Как фамилия?

— Зачем тебе фамилия? — насторожился Есенин. — Врач, и все. Ты дальше послушай, Саша, этот анекдотец…

— Я слушаю, Сережа, только не так громко, ты же знаешь: у нас в Госиздате русских…

— Только ты да Рабинович, остальные все евреи! — хохотнул Есенин, вспомнив известный анекдот про музыкантов.

— Во-во! Ну, я слушаю…

Есенин потряс головой, прогоняя хмель.

— Да!.. Он пишет, цитирую: «Русские люди жили, работали и распоряжались плодами трудов своих, русский народ рос и богател, имя русское было велико и грозно. Теперь еврей — во всех углах и на всех ступеньках власти. И во главе невской столицы — Зиновьев, и во главе Красной Армии — Тухачевские и Якиры, и во главе нашей первопрестольной Москвы — Лев Борисович Каменев…» Ой, блядь! — Есенин засмеялся. — Он «председатель Совета труда и обороны»! Шутка! Вождь, твою мать!.. А ты знаешь, что вождь этот, когда великий князь Михаил отрекся от престола, ему благодарственную телеграмму послал за это самое из Иркутска?.. Вот кто нами правит, Саня!

— Эту телеграмму тоже врач тебе давал читать? — спросил Тарасов-Родионов.

— Не-е-ет! Она, друг милый, у меня… — пьяно похвастался Есенин.

Тарасов-Родионов покосился по сторонам и с жаром зашептал:

— Покажи мне ее… Я только прочту ее, и больше ничего… Мы же друзья?

— Друзья… Только дай слово, что ты никому — ни гу-гу. А то будет буча!

Тарасов-Родионов протянул руку:

— Даю! Друг!

Есенин пожал ему руку.

— Хорошо, тогда я тебе ее дам! Она спрятана пока у надежного друга… А я возьму у нее… Я ведь сегодня уезжаю, Саня… в Ленинград решил.

— Только ты никому больше про телеграмму эту… идет? — обнял его Тарасов-Родионов.

— Нет, но как тебе эта книжка Бикермана, а? Честный еврей, восхищаюсь! Еще одного такого знал: дружок мой Леня. Леня Каннегисер.

— Тот, что Урицкого убил? — пристально взглянул Александр на Есенина. Сергей согласно кивнул.

— «Во искупление грехов перед Россией» — так он говорил! Ну ладно, Саня! Пойду к Берзинь зайду. Я ведь сегодня в Ленинград! Столько планов! Сил накопил в больнице, морду какую наел! — засмеялся довольный Есенин и, соскочив с подоконника, двинулся по коридору.

Тихо в лесу. Тихо на озере. Только храпит в палатке Велинов. В своей старенькой «волжанке» уснул, укрывшись штормовкой, Хлысталов. К чуть дымящемуся костру подошел человек, тихо подошел, профессионально, крадучись заглянул в окошко «Волги». Проснись Хлысталов — увидел бы знакомую личность: не кто иной, как хозяин сауны пожаловал. Но спит полковник, что-то бормоча во сне. Постоял банщик, прислушался: тихо кругом. Поглядел на машину — стоит «волжанка» передком своим к озеру. Попробовал он подтолкнуть ее, а машина и пошла полегоньку. Все быстрее покатились колеса… Плеск раздался, и ушла «волжанка» под воду, унося с собой Хлысталова, а бандюга во весь опор обратно в лес бросился. Заурчал мотор, и скоро снова тихо стало кругам, только пузырьки воздуха выдавали место, где скрылась под водой «Волга».

А в далеком 25-м году уже 23 декабря заканчивалось.

— Можно к вам, Анна Абрамовна? — постучал Есенин в дверь.

— Если пьяный, нельзя! — несказанно обрадовалась Берзинь.

— Чуть-чуть, самую малость!

— Тогда входи. — Анна быстро закрыла дверь на замок. Исцеловала все лицо его. — Сереженька, родной мой! Я так рада, что ты согласился уехать в Ленинград! Это самое лучшее при теперешней обстановке. На съезде драка настоящая! Все говорит за то, что Сталин возьмет верх. Двадцать восьмого Зиновьев с Каменевым дают ему решительный бой. Если Коба победит, головы полетят, и какие головы! — Она снова обняла Сергея. — Береги себя, не ввязывайся ни во что! Все проходит, пройдет и это!

— Аня! Каменев — он что, вместе с Зиновьевым?

— Два сапога пара, а почему ты спрашиваешь?

— Да так, ничего. Ты свою голову не подставляй, Аня! Меня спасаешь, а сама?

— Не бойся, Сереженька, — улыбнулась она, тронутая его заботой. — Я Анна Абрамовна, мне легче!.. Вот билет!

Есенин спрятал билет в карман.

— Ты деньги еще не получил? Я выписала тебе тысячу.

— Жду: касса закрыта.

Берзинь отошла к столу и взяла телефонную трубку. Набрав номер, спросила: