Из зала сразу слышатся возгласы:

— Неверно!

— Чепуха!

— Вот в чем дело!

— Раскрыли свои карты!

Шум, аплодисменты и крики:

— Сталина! Сталина!

Евдокимов, секретарь Ленинградского горкома, старается перекричать всех:

— Да здравствует Российская коммунистическая партия! Партия превыше всего!!! — Но в ответ делегаты многоголосо ревут:

— Да здравствует товарищ Сталин! Ура-а-а!

Уловив мгновенную паузу, Каменев пытается говорить дальше:

— Мы против единоначалия. Мы против того, чтобы создавать вождя!

— А кого вы… вы кого предлагаете? — выкрикивает с места какой-то партиец. — Вы себя предлагаете?!

В зале смеются и снова кричат:

— Вы сами узурпировали власть!

— Долой!

— Сталина! Да здравствует товарищ Сталин!..

Дождавшись, когда смолкнут крики и утихнут аплодисменты, Рыков, председательствующий на съезде, объявляет перерыв.

Хлысталов поднялся, поправил огонь, прошелся вокруг костра. «Вот какие страсти кипели…» — размышлял он, глядя на белый туман, поднимавшийся над озером.

Послышался приближающийся шум мотора. Машина остановилась где-то неподалеку, в лесу. «Еще рыбаки прибыли», — подумал Хлысталов и снова в мыслях унесся в то далекое время…

Есенин стоял у окна, когда в палату вошла Софья Толстая.

— Ты что? Зачем пришла? Я же написал! — Он почувствовал неладное — в ее взгляде было что-то безумное.

— Да, я получила твою записку! — Губы ее задрожали. — Ты! Ты… меня жестоко оскорбил, очень жестоко! Я тебя ненавижу!

Она открыла ридикюль, но тут же снова закрыла. Постояв молча, словно решаясь на что-то, повернулась и пошла к выходу, но, уже взявшись за ручку двери, остановилась и обернулась к Есенину:

— Прощай! Надеюсь, больше не увидимся!

— Я тоже надеюсь! Прощай! — ответил Есенин.

Лучше бы он промолчал. Лицо Софьи исказилось бешеной злобой. Она выхватила из ридикюля есенинский наган и, не целясь, выстрелила в его сторону. Пуля, пролетев мимо, разбила окно. Наган выпал из рук Толстой, и она выскочила в коридор. Есенин на какое-то время остолбенел… Потом быстро подобрал наган и спрятал его за пояс под пиджак. Через некоторое время послышались торопливые шаги, и в комнату вбежал доктор Зиновьев:

— Сергей Александрович, что случилось? Я слышал выстрел! — Он поглядел на осколки стекла на полу.

— Дорогой мой Петр Михайлович, вам показалось! Никто не стрелял! Это Соня громко хлопнула дверью: нервы! — улыбнулся Есенин.

— А окно? Окно разбито!

— А-а-а! А это я стоял у окна, а кто-то с улицы кинул камень… В меня всегда швыряют камнями, — засмеялся он. — Вы меня поняли, Петр Михайлович? — Доктор растерянно покачал головой.

— Куда вы собираетесь? — спросил он, видя, как Есенин стал надевать галстук и туфли.

— Мне сегодня необходимо посетить Госиздат. Сегодня ведь двадцать первое декабря! А вечером я вернусь, хорошо?.. Даю слово! Принесите мне, пожалуйста, мою шубу.

— Пойдемте в мой кабинет, там оденетесь! Я никому ничего не скажу, Сергей Александрович, — говорил он дорогой. — Историю с хлопнувшей дверью мы замнем… К вечеру стекло будет вставлено! Но это все мне очень не нравится! Очень!

— До вечера, Петр Михайлович! Спасибо вам.

Есенин покинул больницу. Пройдя через сад, перемахнул через забор и, оглядевшись по сторонам, зашагал по улице. Из головы не выходило случившееся: «Софья хотела меня убить?! Ни хрена себе!» — думал он, крепко сжимая в кармане своего «бульдога». Чтобы отделаться от мрачных мыслей, Есенин несколько раз заходил по пути в пивнушки, и когда вошел в Госиздат, то был изрядно навеселе.

— Послушай анекдот, Сергей, — остановил Есенина приятель — служащий Госиздата Тарасов-Родионов.

— Давай, только очень смешной, а то на душе муторно! — Есенин распахнул шубу, снял бобровую шапку и, бросив ее на широкий подоконник, уселся рядом.

— Так вот, — начал Тарасов-Родионов, поглядев по сторонам. — Комиссар Фельдман произносит речь перед крестьянскими депутатами: «Товарищи! Скоро во всем свете будет власть Советов!» Голос из толпы: «Сего нэ будэ!» Фельдман: «Это почему?» Голос из толпы: «Жидив нэ хватэ!»

Есенин зашелся в хохоте:

— «Жи… жи… жи-див! Жи-див нэ хватэ!» Здорово! Народу рот не заткнешь… Но это что-о-о! — сказал Есенин, вытирая выступившие от смеха слезы. — Вот я тебе расскажу быль… обосрешься от смеха!.. В больнице мне книжку одну дали почитать, «Россия и евреи» называется. — Есенин многозначительно поднял палец вверх.

— Я что-то слыхал… Достоевский, что ли, написал? — схитрил Тарасов-Родионов.

— Сам ты Достоевский, — поморщился Есенин. — Иосиф Бикерман! О! Был такой русско-еврейский общественный деятель.