— Боже ж мой, Лев Давидович, это борьба за власть, и в этой борьбе оправданы любые средства. Теперь я вижу, ваш разгром значительно ослабил наши позиции, — с досадой ответил Зиновьев.

— Прекратите сейчас же, товарищи! — стукнул ладонью по столу Каменев. — Поймите, от нашей междоусобицы выиграет только Сталин! Надо прекратить взаимные обвинения, объединиться против альянса Сталина с Бухариным и двадцать восьмого — двадцать девятого дать бой на съезде! Что вы скажете, Лев Давидович?

— Боюсь, что мы опоздали, Лев Борисович, — задумчиво ответил Троцкий. — Что бы вы ни говорили в своих выступлениях, ни вы, ни Григорий Евсеевич не слышите или не хотите слышать голоса делегатов! А в зале их большинство! И они орут: «Ста-лин! Да здравствует Сталин!..» Я думаю, если растущий антисемитизм ЦК — подчеркиваю: антисемитизм ЦК — захлестнет делегатов съезда, никакой Коминтерн вам не поможет. Сталин спокойно разделается и с Зиновьевым, и с Каменевым… Со мной он уже разделался, — горько добавил Троцкий, — с вашей помощью.

Постучав, вошла жена Каменева.

— Левушка… там к Григорию Евсеевичу по срочному делу…

Зиновьев вышел в прихожую.

Троцкий поднялся и обнял Каменеву.

— Здравствуй, сестра! Как здоровье, как дети?..

— Все хорошо… Ты как, Левушка?.. Родной, не бери в голову… Все обойдется… Ну, я не буду мешать… Еще чаю принести?

— Покрепче, если можно…

Каменева кивнула и вышла.

И тут же влетел побледневший Зиновьев.

— Что с тобой? На тебе лица нет, — спросил, пятясь, Каменев.

— Этого не хватало… Черт! Черт! Черт! Надо же! В такой момент! — Губы его тряслись, глаза были полны ужаса.

— Что еще случилось? — спросил Троцкий.

В дверь постучала Каменева: «Чай готов!»

— Погоди с чаем, Роза! — раздраженно крикнул Каменев.

— Без паники, товарищи! Ну! Говори! — скомандовал Троцкий.

Но Зиновьев сел на диван и схватился за голову.

— Не было печали, так черти накачали! — причитал он.

— Хватит выть как баба! — взвизгнул Каменев.

— Это я баба?.. Вы видели? Нет, вы слышали? — воздел к небу руки Зиновьев. — Ах ты, жопа толстая!.. Ты какую телеграмму в семнадцатом году посылал на имя Михаила Романова?.. Что рот раззявил? Язык отнялся? Посылал после Февральской революции из Ачинска поздравление великому князю Михаилу, а? Потс! Как первому гражданину России, твою мать!

— Что за телеграмма? — зло спросил Троцкий.

— А это вы у этого мудака спросите! Мой бог, и это в такой момент!

— Григорий Евсеич, прекратите лаяться, как биндюжник, жена услышит, — умоляюще сложил руки Каменев. — Ну, посылал — не посылал, когда это было и какое это теперь имеет значение?!

— Нет, я не могу! — шлепнул себя по ляжкам Зиновьев. — Да сейчас даже ерунда может сыграть решающую роль… Лев Давидович, объясните этому мудаку, что эта телеграмма, если она попадет в руки Сталина, будет бубновым тузом против нас!

— Лев Борисович, это правда? — нахмурился Троцкий.

— Я не помню точно… Я был в ссылке, там, в Ачинске, кажется, был банкет…

— Вы слышали? Банкет он помнит, потс! — опять ругнулся Зиновьев.

— И на этом собрании несколько граждан послали телеграмму на имя Михаила Романова, и все!

— И этого ему мало! — иронично заметил Зиновьев.

— Перестаньте ерничать, Григорий Евсеич!

Троцкий молча походил по комнате, что-то лихорадочно соображая.

— Так! Откуда всплыла эта телеграмма?

— Приходил мой человек из Госиздата. Там пьяный Есенин похвалялся, что у него сохранилась эта телеграмма, представляете? У этого антисемита компромат на вас, Лев Борисович!

— Как она могла оказаться у него? Может, врет? — засомневался Троцкий.

— Я знаю? Он же общался с царицей, стихи читал княжнам, ему еще сам царь золотые часы подарил… Да черт его знает как! Факт остается фактом: телеграмму этот потс посылал, и о ней сейчас болтает Есенин! Вам мало?

— Где он сейчас? В Москве? — соображал Троцкий.

— Вот сволочь! Неужели? Надо поговорить с ним, пригласить лично… — растерянно бормотал ошеломленный Каменев.

— Куда пригласить, на съезд? Мой человек сказал, что он уехал в Ленинград вчера вечером, видно, что-то почуял, — отодвинулся с досадой Зиновьев.

— Григорий Евсеевич, миленький, звоните в Ленинград! — схватил его за руку Каменев. — У вас там свои люди! Принимайте меры!

— Звонить? — отстранился Зиновьев. — Я похож на самоубийцу? Наши телефоны давно прослушиваются… Надо человека послать, преданного человека следом, с чрезвычайными полномочиями! У вас в Москве такой есть? Есть, Лев Борисович? Ведь вы — голова Москвы!