Зал опять зааплодировал, не щадя этих рук.

— Все! Хватит! — поднял руку Есенин. — Я буду вам читать свои стихи, пока не охрипну совсем, как лектор Колобов.

А за кулисами Гастев и Колобов обнимались от радости, что «пронесло». Что Есенин спас их всех…

Зал было дружно зааплодировал, но Есенин поднял руку, и зрители послушно затихли.

— А знаете, меня многие не любят, просто ненавидят, — с видом бесхитростного ребенка, которого несправедливо и жестоко обидели подлые люди, поведал Есенин залу о том, что его давно мучило. И вот он наконец нашел родственные души, с кем можно поделиться наболевшим, сокровенными мыслями своими. — Ненависть эта рождена ненавистью или, скорее, полным равнодушием ко всему русскому. Интернационал здесь ни при чем. Это политическое понятие. Равнодушие к русскому — результат размышлений холодного ума над мировыми вопросами. Холодный ум — первый враг человека! Ум должен быть горячим, как сердце настоящего патриота! Вы понимаете меня?

В ответ раздались дружные аплодисменты, ведь в зале сидели как раз такие буйные сердца и горячие головы.

— За что вас не любят, Есенин?! Кто они?! — возмущались звонкие голоса.

— Я поэт России, а Россия огромна. И вот очень многие, — махнул он неопределенно рукой куда-то в сторону кулис, — для которых Россия — только географическая карта, меня не любят, а может быть, даже боятся. Но я никому не желаю зла… Только каждый должен знать свое место, а не лезть на пьедестал только потому, что он пустует!

И снова начал читать:

Когда он закончил стихотворение, из зала уже не просили, а умоляли и требовали:

— «Хулигана»! «Хулигана»! Есенин! «Ху-ли-ган»! «Ху-ли-ган»!

Есенин поднял обе руки — мол, сдаюсь, победили, — сунул пальцы в рот, свистнул по-разбойничьи и объявил: «Хулиган!».

Не успели утихнуть аплодисменты и крики восторженного зала, как Есенин обрушил на них неистовый монолог Хлопуши:

Последние строчки он прочел, упав перед залом на колени и протянув в мольбе руки людям, сидящим в зале. Это было столь неожиданно и произвело на всех такое впечатление, что в первое мгновение публика не знала, как реагировать. А Есенин поклонился «земно» светлой своей головой, медленно встал и, пошатываясь, пошел за кулисы. Не успел он скрыться, как вслед ему понеслись не крики восторга и умиления, а сплошной стон и вой.

— Е-се-нин! А-а-а-а! О-о-о-о! У-у-у-у!

— Все, не могу больше! Давай ты, Толя! — тяжело дыша, проговорил Есенин, подойдя к стоящим за кулисами приятелям. — Теперь пойдет, я их видишь как разогрел! Давай иди, — подталкивал он на сцену Мариенгофа. — Иди! А то сюда полезут!

— Попробую! — пожал плечами Мариенгоф и вышел на сцену. Он начал читать, подражая Есенину, но уже на середине стихотворения в зале начался ропот. Потом кто-то крикнул:

— Ерунда какая-то!

Зрители засмеялись:

— Ну его! Долой!

Кто-то свистнул, и все дружно захлопали, не давая ему читать дальше. Мариенгофу ничего не оставалось, как с позором удалиться.

Спустя много десятилетий полковник Хлысталов, ведя свое следствие по факту убийства Сергея Есенина, дотошно роясь в газетных подшивках и журналах тех лет и разыскивая материалы, хоть как-то касающиеся жизни Есенина, обнаружил в местной газете разгромную статью на выступления Есенина и Мариенгофа в Ростове и Таганроге. В статье коротко говорилось об истории имажинизма и публиковались биографии поэтов. Было ехидно поведано и о таинственном отдельном вагоне, в котором разъезжают молодые люди, и о боевом администраторе, торгующем из-под полы сахаром по немыслимым ценам, пользуясь тем, что кругом голод.

Эту статью на другой день, по приезде в Новочеркасск, прочли все участники поездки. Колобову стало плохо, и он, переодевшись в чистые исподники и рубаху, лег в своем купе «умирать».

А Есенин, узнав о спекуляциях сахаром, набил морду администратору, не поглядев на его «командирский» вид. Вдрызг разругался с Мариенгофом, напоследок выбил им стекла в салон-вагоне и уехал в Москву один с красноармейским эшелоном.