— Гм, Диксон, пойдемте. Хочу представить вас моему сыну Бертрану и его… гм… его… Пойдемте.

Диксон пошел, прихватив Маргарет под руку. Двое плюс Эван Джонс неумолимо приближались.

— Это мистер Диксон и мисс Пил, — сказал Уэлч и плечом оттер Голдсмитов.

Маргарет не дала молчанию повиснуть:

— Мистер Уэлч, вы к нам надолго?

Диксон мысленно поблагодарил ее за то, что она здесь, и за то, что у нее всегда найдется дежурная фраза.

Бертрановы челюсти благополучно сомкнулись за вертким куском. Бертран продолжил жевать и начал думать.

— Вряд ли, — выдал он наконец. — Приняв во внимание все обстоятельства, я счел себя не вправе и далее колебаться. Дела в Лондоне, самого разнообразного свойства, требуют моего постоянного контроля. — Бертран расщепил в улыбке бороду и принялся стряхивать крошки с обеих. — Однако весьма приятно обнаружить, что и в захолустье светоч культуры горит ровным пламенем. Этак посмотришь — и потом долго не волнуешься за судьбы нации.

— А как идет ваша работа? — не сдавалась Маргарет.

Бертран хохотнул, обернулся к девушке. Она тоже издала мелодичный смешок, весьма похожий на «звон серебряных бубенчиков», освоенный Маргарет.

— Моя работа? — переспросил Бертран. — По вашей интонации можно сделать вывод, что речь о миссионерской деятельности. Впрочем, некоторые наши приятели примерно в таком ключе свои занятия и воспринимают. Фред например. — Уточнение относилось к девушке.

— Да, и еще Отто, — кивнула та.

— Отто в особенности. Он, если и не ведет себя как миссионер, определенно выглядит как миссионер. — Бертран снова рассмеялся. Девушка — тоже.

— Чем вы занимаетесь? — кисло спросил Диксон.

— Живописью. Увы, я не применяю свои силы к стенам и заборам, иначе уже сколотил бы капиталец и ушел на покой. Ничего подобного: я пишу картины. Дважды увы: не портреты профсоюзных деятелей, не интерьеры городских ратуш и не обнаженную натуру, иначе бы вообще купался в деньгах. Ничего подобного: я пишу самые обычные картины, ничего более, чем картины, картины tout court [8] , или, как сказали бы наши американские родственники, картины на злобу дня. А вы чем занимаетесь? Если, конечно, мне дозволено спросить?

Диксон медлил. Речь, за вычетом заключительной части, явно проверенная Бертраном на других собеседниках, взбесила его более, чем он полагал в принципе возможным. Девушка смотрела вопросительно, выгибала брови, темные для таких светлых волос, и в итоге произнесла довольно низким голосом:

— Ну же, удовлетворите наше любопытство.

Бертран снова вперил в Диксона взгляд своих странно плоских глазных яблок.

— Я на подхвате у вашего отца, — сказал Диксон, сочтя, что агрессия неуместна. — На кафедре исторических наук отвечаю за Средние века.

— Прелестно, прелестно, — прокомментировал Бертран, а девушка уточнила:

— Вы любите свою работу, не так ли?

Уэлч, заметил Диксон, снова с ними и обводит взглядом лица, явно в поисках зазора в беседе, дабы тоже вступить. Диксон решил сдержать его любой ценой и потому произнес, тихо, но поспешно:

— Разумеется, я выбрал достаточно интересный вид деятельности. Однако совершенно очевидно, что мое занятие далеко не такое захватывающее… — он посмотрел на девушку, — как ваше. — Надо показать этому Бертрану, что он, Диксон, тоже имеет право общаться с его девушкой.

Девушка подняла недоуменный взгляд на Бертрана.

— Не вижу ничего захватывающего в…

— Вероятно, — продолжал Диксон, — вас утомляют постоянные упражнения, необходимость держать себя в форме, сопряженные с вашей профессией. Но ведь балет… — Диксон проигнорировал тычок со стороны Маргарет. — Балет — это нечто восхитительное. По крайней мере, я привык так думать. — Бертрану при этих словах досталась улыбка белой зависти. Диксон стал размешивать кофе, стараясь не звякать ложечкой и по максимуму оттопыривая мизинец.

Бертран медленно багровел и нависал над Диксоном, силясь проглотить половину бисквитного рулета, чтобы скорее заговорить. Девушка с неподдельным недоумением повторила:

— Балет? Но я ведь в книжном магазине работаю. Почему вы решили, что я?..

Джонс ухмылялся. Даже Уэлч явно задумался. Что он наделал? Диксона затрясло одновременно от ужаса и от подозрения, что «балет» в одной отдельно взятой семье Уэлч означает «половая связь».

— Послушайте, Дикенсон, или как вас там, — начал Бертран, — может, вы себя очень остроумным считаете, но я бы на вашем месте извинился, и чем скорее, тем лучше. Не в ваших интересах упорствовать.