— Диксон, не давайте этой девушке скучать в мое отсутствие, — гавкнул Бертран. — Не бросайте ее — она хрупкий товар. Пока-пока, моя сладкая, — просюсюкал он Кристине. — Я скоренько вернусь. Если этот тип руки распустит, потом пожалуешься.

— Пойдемте потанцуем, — предложил Диксон. — Я не профи, но почему бы людей не посмешить, если вы не возражаете?

— Не возражаю, тем более что я тоже не профи, — улыбнулась Кристина.

Выходя из бара об руку с Кристиной, Диксон ощущал себя тайным агентом, корсаром, крестным отцом чикагской мафии, идальго, нефтяным магнатом, принцем Уэльским. Изрядных усилий стоило не изобразить лицом все перечисленные типажи, а паче того, не расплыться в восторженной и горделивой имбецильской улыбке. На пороге танцевального зала Кристина повернулась и посмотрела на Диксона. Нет, не может быть — она не позволит прикоснуться к себе, или набегут эти, во фраках, и оттеснят, отнимут ее. Однако через несколько мгновений Диксон и Кристина, сомкнув узаконенное псевдообъятие, выполняли некие движения, могущие быть названными танцем, хотя и довольно неуклюжие. Диксон сосредоточенно смотрел Кристине за плечо — боялся ввести ее в какую-нибудь пару, ибо траектории танцующих за пятнадцать минут сильно разнообразились. Диксон заметил Баркли, преподавателя музыки, — тот танцевал со своей женой. Миссис Баркли всегда походила на лошадь, сам Баркли — только когда смеялся, что делал неожиданно и нечасто. Диксон застал как раз такой момент.

— Вы не знаете, чем недовольна миссис Голдсмит? — спросила Кристина.

Диксона чуть покоробило.

— Вам тоже показалось, что ей все надоело? — парировал Диксон.

— Это потому, что Бертран обещал сегодня быть ее кавалером, а привел меня?

Получается, Кристина знает о перетасовке? Не обязательно, хотя вполне возможно.

— Понятия не имею, — глухо отвечал Диксон.

— А мне кажется, имеете, — рассердилась Кристина. — Ну так скажите мне.

— Боюсь, мне ничего не известно. И вообще меня это не касается.

— Если вы заняли такую позицию, тему можно закрыть.

Во второй раз за последние несколько минут Диксон почувствовал, что краснеет. Разумеется, Кристина Каллаган была самой собой, когда ассистировала Бертрану в ловле на живца при первой встрече, когда выговаривала Диксону за лишнее пиво, когда в упор не замечала его сегодня. Теперь, именно теперь она настоящая. Подумаешь, помогла разобраться с постельным бельем. Ясно же: исключительно для того, чтобы разжиться «анекдотцем» для развлечения лондонских приятелей. А по телефону лучилась дружелюбием, чтобы выудить информацию. Конечно, ее напрягает ситуация с Бертраном и Кэрол, но Диксон не вчера на свет родился, он знает эту женскую тактику — делать мальчика для битья из первого встречного. Знает и презирает.

Некоторое время они танцевали молча. Кристина не скромничала, когда говорила, что неважно танцует, а не разошлись они исключительно по причине благоприобретенной неспособности Диксона выяснять отношения. Прочие пары задевали их; когда позволяло пространство — кружились, когда не позволяло — обнимались. Все разговаривали; внезапно над ухом Диксона раздался женский голос.

— Вы что-то сказали? — всполошился Диксон.

— Ничего.

Теперь Диксону надо было что-нибудь сказать, вот он и сказал давно заготовленную фразу:

— У меня еще не было возможности поблагодарить вас за то, что выгородили меня.

— Когда это?

— Как же: когда я назвался журналистом.

— А. Не будем это обсуждать, если не возражаете.

Ну нет, теперь она верх над ним не возьмет.

— А если возражаю?

— В каком смысле?

— Вы, похоже, забыли: если бы не я — и не моя маленькая мистификация, — вас бы сегодня на балу вообще не было.

— Подумаешь. От этого ничего бы не изменилось.

Танец кончился, однако ни Кристина, ни Диксон даже не подумали расцепить рук. Под аплодисменты Диксон произнес:

— Может, и не изменилось бы, только вы, когда звонили, хотели пойти на бал, разве нет?

— Слушайте, хватит уже на эту тему.

— Хватит так хватит. А вот королеву из себя строить не надо. У вас нет на то оснований.

Кристина неуклюже повела плечами, опустила глаза.

— Простите. Ужасно глупо. Я совсем не то имела в виду.

Пока она говорила, фортепьяно возвестило последний танец сета.

— Все в порядке. Продолжаем танцевать?

— Конечно.

— По-моему, вы отлично справились, — сказал Диксон, выждав некоторое время.

— Зря я так с вами говорила. Какая же я дура. Честное слово, круглая дура.

Когда она, вот как сейчас, не делает каменное лицо, губы у нее становятся пухлые и выпяченные, как у «дяди Джулиуса», отметил Диксон.

— Не волнуйтесь — я уже забыл.

— А я не забыла. Мне самой странно, почему я так сказала. На самом деле мне кажется, вы великолепно придумали с «Ивнинг пост». Просто блестяще, честное слово.