Шрифт:
Неожиданно я замечаю на столе письмо. Его положили тут отец или Катрине. Оно адресовано мне. Из адвокатской конторы «Фен & Ко».
Как официально, думаю я и начинаю нервничать. Наверняка что-нибудь неприятное. Мое счастье долгим не бывает. Дрожащими руками я открываю письмо.
«Уважаемый господин Аксель Виндинг! По поручению семьи Сюннестведт я должен сообщить Вам, что Ваш бывший преподаватель музыки Оскар Сюннестведт скончался 15 апреля с.г. Его имущество разделено между наследниками, и я с радостью могу сообщить Вам, что Оскар Сюннестведт завещал Вам свою квартиру на Соргенфригата на Майорстюен, исключая обстановку, но включая рояль. В течение короткого времени семья заберет оттуда свои вещи. Вы сможете вступить в права собственности с 1 июня. И я прошу Вас связаться с нами как можно скорее, чтобы мы могли завершить все формальности. С глубочайшим почтением. Ваш Иоахим Фен. Адвокат».
Я выпиваю бокал до дна. Снова и снова перечитываю письмо. Неужели теперь у меня все будет в порядке? Наверное, это и есть счастье? Такое горько-сладкое? Такое болезненное? Сюннестведт протянул мне руку помощи, когда я особенно в ней нуждался.
Он обеспечил меня жильем, совершенно бескорыстно. Я не могу от этого отказаться. Он уже никогда меня не отпустит.
Мысленно я вижу его — он сидит в своем кресле с чашкой кофе и печеньем. Добрый человек, который всегда так хорошо ко мне относился. Как, наверное, я его обидел! Легко и быстро. С такой самоуверенностью. И ни разу потом не вспомнил о нем. А вот он думал обо мне, каждый божий день, не подавая признаков жизни.
Да, думаю я. Наверное, это и есть счастье. Выхолощенное, с холодным дуновением из Царства Мертвых. Мама говорит и дует мне в затылок, необъяснимая ласка.
— Все имеет свою цену, — говорит она хрипло. — Но большинство из нас не имеет возможности платить.
На другой день рано утром звонит телефон. Я лежу в полудреме и думаю об открывшихся передо мной возможностях и о том, как Сюннестведт окончил свои дни. Мне не хочется думать, что он мог болтаться под потолком. Надеюсь, он умер от сердечного приступа.
Телефон продолжает звонить. Наконец я соображаю, что мне надо снять трубку.
Звонит Марианне Скууг.
— Аня вернулась домой, — быстро говорит она, словно вынуждена говорить тихо и украдкой. — Сегодня Брур Скууг весь день проведет на медицинском конгрессе. Можешь в полдень прийти к нам на Эльвефарет.
— Спасибо, — с трудом произношу я. — Непременно приду. Надо что-нибудь принести?
— Только себя.
За эту ночь распустилась сирень. Мелумвейен благоухает сиренью. Мне хочется бежать, но у меня слишком стучит сердце. Надо идти не спеша и обрести душевное равновесие.
Прошло больше четырех месяцев с тех пор, как я видел Аню в последний раз. Что я увижу сегодня? Здоровую бодрую девушку, оставившую позади все неприятности? Но тогда бы Марианне говорила иначе. Хотя кто знает, думаю я. Человек с карманным фонариком там все держит в своих руках.
Спустившись на Эльвефарет, я оборачиваюсь и поднимаю глаза на небо. Но ястреба не видно. Можно ли считать, что это хороший знак?
Я сворачиваю за угол, за тот самый угол, за который мне не разрешалось заходить, когда я провожал Аню. Оттуда я вижу дом за зарослями сирени. Мне кажется, что в саду под зонтом сидят два человека. Мне всегда странно думать, что Аня живет так близко от моего ольшаника и от омута, где утонула мама.
Я хотел бы принести ей цветы, но не решился. Не знаю, кто я сейчас в Аниной жизни. Боюсь допустить какую-нибудь оплошность. В семье Скууг любая мелочь может оказаться роковой.
Калитка скрипит. У меня на белой рубашке появляются пятна пота. Стоит тропическая жара.
Они расположились в плетеных креслах, на столе накрыто к чаю. Под зонтом две тени. Но вот контуры становятся более отчетливыми. Они выглядят как две сестры, думаю я. Марианне слишком молода, чтобы быть Аниной матерью. Да, она — это Аня, какой я ее помню всего два года назад. Красивая, сильная, открытая девушка. А та, что сидит рядом с Марианне, отодвинувшись к самым кустам, это — призрак. При виде Ани меня пробирает дрожь. Она, если это возможно, похудела еще больше и еще больше побледнела. Теперь она уже не может этого скрыть, не помогает даже широкое легкое летнее платье с розово-голубым индийским узором. Я останавливаюсь, не зная, на кого мне смотреть. Но я пришел навестить именно Аню. Наши взгляды встречаются.
— Аня!
Она улыбается, похоже, что она рада меня видеть. Я быстро кошусь на Марианне. У нее измученное лицо.
— Мама приготовила нам чай. Иди сюда, садись.
Аня говорит немного старомодно, как пожилая дама, как будто она только случайно последние месяцы общалась с нами, с восемнадцатилетними. Я подхожу к ней. Наклоняюсь. Осторожно обнимаю, легко прикоснувшись к ее плечам. Кожа и кости. По-моему, она весит меньше сорока килограмм.
— Хорошо, что ты вернулась.
Она кивает.
— Я так мечтала о нашем саде. Вернуться домой в мае, когда цветет сирень, было для меня важнее, чем сдать выпускной экзамен. Но у меня получилось и то и другое.
— Ты сдала артиум?
Она удивлена:
— Разве мама не сказала тебе об этом? Но на это ушли почти все мои силы.
Я растерянно гляжу на Марианне. Она старается не смотреть мне в глаза. Я понимаю, что она этого не хотела. Что за всем стоит Брур Скууг.
— Садись, Аксель.