Наступает весна. Наконец-то. Тем временем многое изменилось. Аня уехала неизвестно куда. Даже Катрине, которая обычно узнает все, не знает, где она находится.

На улице я встречаю Марианне. Похоже, ей не хочется говорить со мной.

— Аксель! — говорит она, предостерегающе подняв руку.

— Где Аня? — спрашиваю я, сердясь на нее, на всех, но больше всего на самого себя.

Ее лицо смягчается — она видит мое волнение.

— Не спрашивай. Ане хорошо, но мы ее оберегаем.

— От чего?

— Прежде всего, от нее самой. У нее слишком большие амбиции.

— А как ее физическое состояние? Вы заставляете ее есть?

У Марианне в глазах слезы.

— Не знаю, — говорит она.

Больше я ни о чем не спрашиваю.

Она отворачивается, подносит руку к лицу.

— Нам сейчас очень трудно. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я киваю, тогда наконец она поднимает на меня глаза и улыбается.

— Ты хороший человек, Аксель.

— Неужели?

Мы обнимаемся, неожиданно и крепко. Не знаю, чей это был порыв, мой или ее, но это не имеет значения. Ее щека прижимается к моей. Собственные чувства смущают меня, и я ее отстраняю.

— Передай ей привет от меня.

— Передам.

— Она будет сдавать выпускной экзамен?

— Непременно. Это входит в наши планы. Не надо так беспокоиться.

Растревоженный, я иду в ольшаник. Мокрый снег, на асфальт бегут ручейки. Но внизу под деревьями сухо.

Ее щека у моей щеки.

Марианне Скууг.

Как она похожа на Аню!

Не знаю, чего я ищу или чего жду. Аня просто испарилась. Критики были снисходительны. Ее признавали, но как-то не с тех позиций. Как будто писали о музыканте-инвалиде. Как будто входили в ее положение. Унижающе положительно. Даже сострадательно. Превосходная степень в их статьях отсутствовала.

Я не на месте, думаю я. Слишком многое меня отвлекает. И Ребекке, и Ане — обеим не повезло в достижении заветной мечты своей юности. Не повезло с дебютом. С прорывом. Ребекка бросила музыку, но как собирается поступить Аня? И чья следующая очередь?

Я сижу под деревьями и смотрю на другой берег реки, где живет Сельма Люнге. Как близко. Всего пара бросков камня. После Аниного дебюта она уезжала, хотела отдохнуть. Но сегодня вечером у меня с ней урок.

Я все еще злюсь.

Сельма встречает меня, как обычно, с мужем в качестве швейцара. Знаменитый философ по-прежнему производит впечатление безумца. Меня поражает, что он не следит за своим ртом.

— Поезжай в город, Турфинн, и купи хлеба, — приказывает она.

Он покорно подчиняется и скрывается за дверью с дурацким хихиканьем, послав мне на прощание болезненную улыбку. Я не знаю, куда девать глаза.

— Смотри на меня, — говорит Сельма Люнге.

На ней длинное черное платье. Она бледна, но вместе с тем сильно накрашена. Выглядит она достаточно привлекательно. Но я не хочу думать об этом.

— Где ты была? — спрашиваю я.

Она ведет меня в гостиную, где, как обычно, уже накрыт чай.

— В Мюнхене, у старых друзей.

Мне в голову приходит Хиндемит. И все, кого она знала. Кубелик. Интересно, виделась ли она с Кубеликом?

— Ты уехала так внезапно.

— Это было необходимо.

— Ты уже сбросила Аню со счетов?

— Я никого не сбрасываю со счетов. В чем ты пытаешься меня обвинить?

Я чувствую ее силу. На меня она смотрит разве что не с презрением. Теперь мне следует взвешивать каждое слово.

— Ребекке после ее провала от тебя было мало радости.

— А чему ей было радоваться? Она сама предпочла сойти с дистанции, как говорят в спорте. Я много вкладываю в каждого своего ученика, так что вправе требовать взамен полной мобилизации сил.

— И что же ты вложила в Аню?

Сельма задумывается. Но я не даю ей сказать.

— Хуже с ней уже ничего не могло случиться, верно?

Она быстро прикладывает руку ко лбу. Ага, думаю я почти с облегчением. Это все-таки ее беспокоит.

— Так сорваться… Ты знаешь не хуже меня… такому нет места в классической музыке.

— Хотя потом она играла в полную силу?

Сельма кивает.

— Это-то и ужасно. Наш мир должен быть щедрым. Но он жесток. У Ани была сказочная возможность. Однако она не сумела ее использовать. А кругом столько других талантов. Все очень просто.