— Я вас предупреждал, — сказал он юнцам.

— Скажи ему, чтобы он нас отпустил? — взвыл один.

— Отпусти их, Чиун, — сказал Римо.

— Не отпущу, пока не кончится игра, — ответил Чиун. — Они любезно согласились показать мне, как надо играть.

— Согласились, держи карман шире! Какой у тебя шар?

— Я играю первый шар, — ответил Чиун.

— Столько времени? — удивился Римо.

— Он не имеет изъянов, — сказал Чиун. — Зачем менять его на другой?

Римо знал, что пройдет несколько дней, прежде чем Чиун сыграет во все пять шаров, поэтому он надавил на автомат бедром и легонько пристукнул. Там, где только что горел счет, остались пустые бельма. Загорелась надпись: «Наклон».

— Что случилось? — спросил Чиун.

— Машина наклонилась, — объяснил Римо.

Чиун нажал пальцами двоих лоботрясов на рычаги, но ничего не добился.

— Что это за наклон? — спросил Чиун.

— Это значит, что игра завершена, — сказал Римо.

— Как это получилось?

— Иногда это происходит само по себе, — сказал Римо.

— Ага, — подал голос один из юнцов. — Пожалуйста, отпустите нас, сэр.

Чиун кивнул и отпустил их. Те стали ожесточенно тереть затекшие пальцы.

— Когда в следующий раз сюда заглянет благородная душа, жаждущая минутного отдохновения от трудов праведных, советую не досаждать ей, — сказал им Чиун.

— Да, сэр. Обязательно, сэр.

Чиун удалился. Римо последовал за ним. В дверях Чиун обернулся.

— Я видел, как ты наклонил автомат, нажав на него бедром.

— Прости, Чиун.

— Ничего. Иначе у меня ушло бы на эту игру несколько дней. Глупейший способ времяпрепровождения, не приносящий дохода.

Вернувшись из клиники, где он навещал остающегося в бессознательном состоянии сына Рендла, Элмер Липпинкотт тяжело поднялся к себе в спальню. То, что ему предстояло совершить, не доставляло ему ни малейшего удовольствия, но он всю жизнь подчинялся долгу, и это превратилось в кодекс поведения.

И все-таки, как сказать любимой женщине то, что уничтожит ее любовь?

— А вот так и сказать, — проговорил он вполголоса, шагая по холлу второго этажа.

Стены холла были свободны от картин. Богачи, подобные Липпинкотту, обычно завешивают холлы портретами предков, но предки Элмера Липпинкотта ковырялись в земле и пасли коров, и он однажды признался шутя, что, не будучи отбросами общества, они не могли претендовать и на то, чтобы называться солью земли.

Из спальни доносился смех. Прежде чем войти, он легонько постучал в дверь.

Его жена Глория сидела в постели в атласной рубашке, скромно обернувшись простыней. На стульчике у гардероба чинно восседал доктор Джесс Бирс. Видимо, они только что смеялись над какой-то шуткой, потому что при его появлении у них был несколько ошеломленный вид. Обладай Липпинкотт способностью рассуждать более здраво, он счел бы их вид виноватым.

Бирс высморкался в платок и украдкой протер лицо. Глория выглядела не так безупречно, как обычно: бретелька ночной рубашки сползла у нее с плеча, почти вся левая грудь торчала наружу, губная помада была размазана. Впрочем, Липпинкотт не замечал мелочей.

Бирс встал, вытерев лицо. Он был молод, высок и широкоплеч.

— Как самочувствие пациентки, доктор? — осведомился Липпинкотт.

— Прекрасно, сэр! Лучше не придумаешь.

— Хорошо. — Липпинкотт улыбнулся жене и сказал, не глядя на врача: — Прошу нас извинить, доктор.

— Разумеется. Доброй ночи, миссис Липпинкотт, доброй ночи, сэр.

Когда он затворил за собой дверь, Липпинкотт проговорил:

— Славный малый.

— Это кому кто правится, — ответила Глория и раскрыла объятия, приглашая супруга к себе в постель.

Приближаясь к ней, Липпинкотт сбросил на спинку стула пиджак. О, как он ее любил! Скоро она подарит ему ребенка. Он надеялся, что это будет сын. Сидя на постели и испытывая сильное желание оказаться у нее в объятиях, он опять содрогнулся, вспомнив, зачем пришел. Его большая костлявая рука сжала ее руку.

— Что случилось, Элмер? — испуганно спросила она.

— Ты видишь меня насквозь, не правда ли?

— Не знаю. Но я вижу, когда ты бываешь озабочен. Когда ты приходишь угрюмым, я знаю, что тебя что-то беспокоит.

Он невольно улыбнулся, но улыбка была лишь вспышкой, которая мгновенно погасла, не оставив на его лице ничего, кроме боли.

— Выкладывай все начистоту, — сказала Глория. — Неужели стряслась беда? У тебя такой вид, будто...

— Да, беда, — подтвердил Липпинкотт.

Он ждал ее ответа, однако она молчала. В спальне воцарилась невыносимая тишина. Он отвернулся и заговорил, глядя в пол:

— Прежде всего я хочу заверить тебя, что я люблю тебя и нашего ребенка.

— Это мне известно, — ответила Глория и погладила его но густым седым волосам на затылке.