Джакопо опять заговорил на хорватском. Подняв мечтательный взгляд к потолку, он поинтересовался:

– Если бы я вскрыть мавзолей [10] , найти скелет или хотя бы косточка, вы дать мне помощь? Медицинский экспертиза и заключений, как он погибать?

– Смотря какая косточка, – вымолвил Бранко. – Для генетических исследований лучше всего подходят зубы, а полиартрит хорошо распознается по фалангам пальцев и позвоночному столбу.

– Если его отравили – скажем, цикутой, – след найдется опять же в зубах и костях черепа, – добавил Воислав и поглядел на Глеба, будто приглашая к разговору.

– Если закололи мечом или зарезали, будут отметины на ребрах либо шейных позвонках, – отозвался Глеб. Сказать по правде, смерть императора не слишком его занимала, уж очень давно случилось это событие. Другое дело – та юная пациентка… Жить ей еще и жить, а как?.. С внезапным отвращением он уставился в свою тарелку. Она напоминала о его здоровом желудке и о том, что на теле Глеба нет ни единого шрама – миновали его хирургический скальпель, а также пули и осколки в Кавказских горах. Но страданий он перенес немало. Каждый пациент – новое страдание, пока не завершится операция… И чем больше вылечишь людей в каком-то месте, в том же Сплите, тем оно роднее…

Бранко, Джакопо и Воислав обсуждали состояние здоровья императора. Елица придвинулась к Глебу, зашептала в ухо, что Марину уже не вернешь, что была она безгрешна и сидит теперь у божьего престола, что время лечит тоску, время и новая привязанность. Он, Глеб, молод и собой хорош, хватит на его век девушек, а здесь, на побережье, любые найдутся, итальянки, немки, русские, ну и, конечно, хорватки тоже. Хорватки лучше всех – красивы, домовиты, работящи и жены верные. Вот у них в театре есть очаровательная девушка, двадцать четыре года, закончила Венскую консерваторию, играет на альте… Хочешь, познакомлю?

Глеб, машинально кивая, внимал этим утешительным речам, пил вино и озирался в поисках Йокса. Разумеется, его вторая тень, его Защитник был здесь, стоял невидимый в каком-нибудь углу и приобщался к земным обычаям. Смотрел, как люди развлекаются, слушал, о чем говорят, и, возможно, размышлял над словами Елицы. Ясны ли пришельцу ее побуждения?.. – думал Глеб. Может ли он представить, что такое жалость, что значит для человека внезапная потеря, тоска, страдание?.. Понимает ли он, что здесь, на Земле, мы все связаны друг с другом как травинки в поле, что борются за жизнь, за пищу и солнечный свет, но прорастают только вместе и вместе умирают с приходом зимы?.. Так ли устроен его далекий мир или иначе, и ведомы ли в нем любовь и душевные муки?..

Нет ответа… Нет ответа…

Друзья уехали на такси, а Глеб решил прогуляться, чтобы выветрились винные пары. Дорога через весь город от набережной до Солина могла занять час или немногим больше – все же Сплит, по меркам современных мегаполисов, был невелик, хоть и считался столицей Далмации. Жителей – двести двадцать тысяч, метро и электричек нет, нет крупных производств, нет высотных зданий, зато имеются аэропорт и масса спортивных клубов. Если не считать центральной части, на улицах никакой толкотни, а вечером – так полное безлюдье. Небо ясное, звездное, с моря дует ветерок, и над городом плывут запахи листвы, цветов и нагретого солнцем камня. Хороший город Сплит! А был еще лучше, пока не умерла Марина…

Глеб прошел мимо парковки. Откуда-то из пустоты донеслось:

– Ты оставляешь свое транспортное средство. Почему?

– Я пил вино, и теперь координация движений нарушена. Мне не стоит управлять машиной.

– Это земной обычай?

– Это закон. Понимаешь разницу?

– Проинформирован. Законы обязательны для исполнения, обычаи – нет. Но законы у вас нарушают чаще, чем обычаи.

– Потому что обычаи мудрее, – пояснил Глеб. Он зашагал по тротуару, выложенному фигурной плиткой, но вдруг остановился, услышав шорох шин. – Что это? Йокс, твоя работа?

Выкатившись со стоянки, машина неторопливо ехала за ним.

– Примитивный механизм, – сообщил Защитник. – Могу управлять им на расстоянии.

– Лучше, если ты сядешь за руль и станешь видимым, – сказал Глеб. – У нас машины сами по себе не ездят.

Было за полночь, на улице – ни души, но из дворца доносились звуки музыки и слитный гул человеческих голосов – там веселье только начиналось. Глеб, стараясь идти прямо, шагал по Вашингтоновой, мимо домов с темными окнами, мимо развесистых платанов, мимо оград и стен, заплетенных стеблями плюща. Обернувшись, он увидел смутную фигуру за лобовым стеклом – машина катилась позади, словно верная собачка. У него был подержанный синий «Пежо», купленный когда-то у знакомых Марины и очень подходящий для узких улочек Сплита. Сейчас, пожалуй, он мог бы позволить себе что-то пороскошнее, но «Пежо» хранил память о более счастливых днях. Елица, конечно, права – потерянного не вернешь, время лечит все… Но Глеб не спешил избавляться от своих воспоминаний.

Добравшись до Вуковарской, он остановился на углу. Вот она, аптека! Никуда не подевалась! В темном здании банка лишь ее окна озарял неяркий свет, дверь была чуть приоткрыта, словно хозяин надеялся, что к нему заглянут припозднившиеся посетители. Шелестела листва, звенели водные струйки в фонтане с дельфинами, и кроме этих тихих звуков Глеб не слышал ничего. Он уставился на окна, на бронзовые весы, маленькое чучело крокодила, емкости с заспиртованными змейками и медный микроскоп, повидавший, должно быть, самого Левенгука. Этот интерьер явно намекал, что аптека не простая, а старинная – точнее, оборудована с претензией на старину.