— Нет. Но верить ей нельзя. Очень странная тетка. Меня совсем не боится.

— Может, ты просто не смог ее напугать?

— Может, и не смог, — согласился Марат. — Да я и не пугал особенно. Сколько можно их пугать?

— По-другому нельзя.

— Вот это меня и пугает.

— Эй! — Жилец повысил голос. — Соберись. Не время сопли возить.

Марат усмехнулся, посмотрел в морщинистую физиономию старика и прилег рядом. Ложе показалось ему жестким. Впрочем, подумал он, парализованному всё равно.

— Давай поменяемся, — предложил он, удобнее устраивая на подушке затылок. — Ты будешь править, а я буду лежать и умничать. Давать советы, морально поддерживать… Ты будешь рулить нашим царством-государством, выслушивать доносы, раздавать награды, казнить и миловать… Изобретать водопровод. Прикидывать, куда отводить дерьмо… Бороться с холерой…

Он забросил руку за голову, задел плечо Жильца — как будто ударился о хлипкий деревянный ящик. От бывшего великана остались кожа да кости. Или, как говорили в Пилотской академии, «шкура да арматура».

Или не было никакой Пилотской академии?

— По два раза в неделю, — продолжил он, глядя в потолок, — ты будешь выслушивать жалобы матерей родов. По три раза в неделю — доклады генералов о росте преступности. По четыре раза в неделю — предложения жречества насчет внедрения новой передовой религии взамен старой, морально устаревшей. Да, и еще: по сто раз в неделю придется объяснять собственным женам, почему они не могут иметь от тебя детей. Ты будешь тратить по два часа в день на одевание и причесывание. А я буду лежать здесь, смотреть на голых девок и жрать бананчики с добавлением желчи саблезубой лягушки… По рецепту Жидкого Джо…

Жилец благодушно усмехнулся и заметил:

— Между прочим, неплохой рецепт. Только не саблезубой. Иглозубой, понял? Не путай, сынок. Иглозубой! Джо заставлял меня повторять по пятьдесят раз через каждые два часа…

Марат повернулся боком и положил ладонь на дряблую шею великого преступника. Нащупал горло. Привстал, сел верхом. Сжал пальцы. Жилец смотрел без страха.

— Тогда почему, — шепотом спросил Марат, — ты, ублюдочная сволочь, не выучил, как лечить холеру? Про саблезубую жабу наизусть выучил, а про холеру не выучил…

Усилил нажим. Ничего не чувствовал. Просто — узкий, трепещущий хрящ; сдавить, подержать — и уйти.

— Они… — Марат облизал губы, — всегда лечили холеру какими-то розовыми медузами. Их приносили бродяги. Но уже давно бродяги не приносят в Город розовых медуз, и теперь никто не знает, как лечить холеру… Ты выучил все подробности насчет бананов, жаб и прочего кайфа. Говори, где взять розовую медузу? Говори, или я убью тебя…

Да, убью, подумал Марат. Ночью вынесу, брошу в океан. Через двое суток останутся дочиста обглоданные кости. Через месяц их занесет песком. Только что это изменит? Станет ли мне легче?

Ослабил хватку.

— Чего ты? — выдавил Жилец, обнажая в улыбке бледные десны. — Давай, брат. Только надо за кадык, он немного выше…

В следующий момент Марат ощутил у собственной шеи прохладный металл. Лезвие, разумеется, было наточено плохо, но зато нажим не оставлял никаких шансов. Державший нож дышал глубоко и осторожно; его пальцы крепко держали в горсти волосы Владыки повыше затылка.

Жилец теперь смотрел за спину Марата, и в его взгляде появилась благодарность и симпатия. Марат осторожно развел руки в стороны.

— Убери, — приказал Жилец, глядя мимо Марата.

Нож исчез. Марат вскочил, попав ногой в тощий живот старика. Обернулся. Нири отпрянула, кубарем прокатилась по полу, у самой стены выпрямилась, прижалась спиной к камню. Марат давно не видел ее простоволосой и сейчас обнаружил, что личная служанка Великого Отца абсолютно седа. На голых руках проступали длинные ярко-фиолетовые вены. Постояв несколько мгновений, она подняла оружие, положила на рукоятку вторую ладонь, развернула острие к собственному животу. Посмотрела на Марата, потом на Жильца, медленно прикрыла веки.

— Стой, — громко велел Марат на языке равнины. — Я не буду убивать тебя.

— Нири! — крикнул Жилец. — Нет!

Женщина открыла глаза.

— Спрячь нож, — сказал Жилец.

На языке равнины нельзя было сказать «брось нож» или «убери нож». Ибо слово «нож» означало еще и «достоинство», а достоинство нельзя бросить, а можно только спрятать. И то временно.

Марат показал рукой на скамью в углу комнаты.

— Сядь, — велел он.

Нири повиновалась, на ходу торопливо заворачивая голые плечи в хитон.