— Хватит, Сцай, — басом произнесла женщина. — Ты можешь думать только о шкурах тюленя. Лучше думай о своей шкуре.

Негромкий дружный смех, количество смеющихся велико — не трое, не пятеро, много больше.

Неплохо сказано, подумал Марат, осторожно отступая по переулку назад. Я начинаю вспоминать этого Сцая. Настырный жилистый дикарь в первые месяцы строительства постоянно вертелся возле меня, метил в десятники; в конце концов Хохотуну пришлось огулять его по шее кожаной дубиной, чтобы не надоедал.

— Слушайте меня, — старуха чуть повысила голос и помедлила. — Большой Бродяга спускается в город каждую ночь.

Длинный гул всеобщего изумления.

Вот и кончились мои прогулки, усмехнулся Марат, подходя к подножию Пирамиды. Полез, упирая ступни в бока валунов.

— Он приходит к океану и плавает. Я видела это. И многие видели. Когда он входит в воду, его сила покидает его, и он плавает, как животное. Когда я впервые увидела, как он плавает, я укусила себя за руку, чтобы не засмеяться.

— Это так! — еще одна женщина, на этот раз молодая. — Он плавает хуже горного людоеда. А его воины — еще хуже. Вообще не умеют. Ни один из старых воинов не умеет плавать!

— Старые воины ничего не умеют. Они слишком старые. Они только жрут и отнимают у меня лучшие шкуры.

Опять засмеялись.

— Большого Бродягу нельзя победить на земле!

«Старуха у них лидер, — понял Марат. — Генератор идей».

— …Но его можно победить в воде.

Дальше хор одобрительных возгласов.

— Ты мудра, мать.

— Да, мать. Да.

— Это так, мать. Продолжай говорить.

— Чтоб мне всю жизнь сосать крабьи кости…

— Не ругайся в моем присутствии! Иначе Мать Матерей накажет тебя. Я буду говорить, если вы будете слушать…

— Мы слушаем.

— Да, мать.

— Это так, мать.

Вздох, кашель, пауза. Кто-то чешется, кто-то сопит.

— Мы… — женщина переходит на шепот, — утопим его. Мы дождемся, когда он пойдет плавать, и утопим его. Или сами заманим в воду. И утопим.

— Или убьем, как тюленя! — это молодая, ее голос звенит. — Снизу, в горло.

— Говори тише…

— Да, мать.

— Мы утопим его, да. Потом ты, Сцай, вспомнишь молодость и снимешь с него шкуру. Мы натянем ее на стволы бамбука и сохраним.

Марат сорвал наушник. Сколько их там — двадцать, тридцать заговорщиков? Когда они вскрикнули от изумления, это был целый хор. Нет, там не кучка глупцов, не банда — там немалый отряд. Если их, допустим, два десятка, и у каждого жена или муж, и взрослый сын…

Он добрался до стены дворца и влез в окно. Снял с себя шкуру. Налег плечом, открыл дверь, выбрался в общий зал.

Стражники спали.

Повсюду сладкий запах пота и горящего в светильниках тюленьего жира. Шелестят развеваемые ветром оконные занавеси. Дворец невелик, но удобен. Два этажа, наверху — спальни Отца и Сына, тут же — капсула, обложенная кусками гранита. Внизу — кухня, комнаты жен, купальня с двумя огромными медными лоханями. Караульное помещение и кладовые. Арсенал с запасом медных клинков. Два выхода — парадный и служебный. Жены входят только по парадной лестнице, но покидают дворец — если впали в немилость — через служебную, узкую, сокрытую от глаз народа. Жилец меняет наложниц каждые две недели, ступени служебной лестницы вытерты до блеска.

Узнав о заговоре, в первую очередь проверяешь арсенал, не так ли? Марат спустился на нижний ярус, где хранилось оружие, и замер; ночное безмолвие нарушалось тихим пением.

Бродяжка сидела у стены на полу, обхватив колени голыми полными руками. Густые волосы, вчера вымытые золой и тщательно расчесанные, закрывали плечи, спину и лицо, словно паранджа, но когда Марат приблизился, женщина, оборвав песню, быстрыми движениями пальцев отодвинула пряди со лба, подняла лицо и улыбнулась.

Он сделал ей знак и пошел наверх, к себе. Зажег от ночного светильника факел, добавил света по углам спальни. Сел на гранитный подоконник, с наслаждением сплюнул в пропасть, подобрал одну ногу. Войдя, бродяжка встала в центре комнаты, недвижно, улыбаясь той самой, раздражавшей Марата полуулыбкой, слабой, взрослой. Смотрела с превосходством, с осознанием своей власти.