Они и не знали, что где-то идут жестокие бои, что гибнут люди— за Россию. Что отступление наших войск остановлено. И в тылу днем и ночью работают люди на оборону— для Победы.

Скажи такое Комару — он убил бы в упор любого, кто осмелился такое произнести. Он не поверил бы даже родному брату.

Иван Иванович считал, что немцы пришли сюда навсегда, навечно.

Когда же попривыкнув, прижившись, он заметил, что немцы спешно собираются — глазам не поверил. Решил узнать у них, что случилось. И вот тут впервые услышал о наступлении советских войск и отступлении немцев.

Эго было так неожиданно, что Комар от потрясения получил нервный удар. Он потерял на время дар речи. Он тогда впервые в жизни плакал навзрыд. Дома его не могли успокоить долго. А когда пришел в себя — в село вошли советские войска, а немцы были далеко от его деревни.

Комару некуда было уйти, негде спрятаться. Его взяли на следующий день. И вечером на нервной почве у него отказали ноги. Потом и рассудок помутился.

Вызвали эксперта. Тот осмотрел Ивана Ивановича, сказав, что близок его конец, что психика его вконец сломана и он сегодня не может отвечать за вчерашнее, отказался лечить, сославшись на бесполезность.

И все же Комара увезли в тюрьму.

В камере-одиночке он провел несколько месяцев. Там понемногу пришел в себя. Приступы бешенства, буйства сократились. Он стал осознавать, где он и за что попал в тюрьму, что грозит ему. И хотя ничего хорошего для себя не ждал, нечеловеческими усилиями воли заставил себя встать на ноги и учиться ходить заново.

Вскоре его увезли на суд в свое село.

Комар знал: спасенья и пощады ждать не приходится. И молился Богу, прося прощенья за то, что взымая за свое пережитое, нарушил заповедь. В чем раскаивается, но только перед Создателем… Он ни о чем не просил для себя. Об одном молил, чтоб не отняли власти жизни у его сыновей и жены.

…В зале суда тогда набилось столько народу, чтоКомар удивился. Неужели он столько в живых оставил? Значит, не доработал, не доглядел…

Уж как только не обзывали его сельчане на том суде. Самыми грязными, самыми обидными словами. Забывая, что получают все это за собственные зверства, за свое глумленье над семьями. Ему припомнили все. Свидетели выступали один за другим, и не просили, а требовали для него расстрел…

Его и приговорили к исключительной мере наказания. Едва дошло такое до сознания, прямо в зале суда приступ начался. Долгий, страшный.

На этом адвокат сыграл. Обжаловал. И заменили «вышку» сроком. Пять лет в зоне мучился. А потом — надоело врачу лечить его. Устал от Комара. И списал по нетрудоспособности. Администрация, даже не заглянув в уголовное дело, в ссылку его перебросила. Выпустить на волю сразу не решилась. И Комар сообщил жене, она тут же к нему приехала с детьми, прибыла в Усолье на целых десять лет.

Агриппина рассказывала мужу, как жилось в деревне ей с мальчишками.

Всякого натерпелась. Унижения и оскорбления со всех сторон сыпались. Пришлось перебраться в деревню к родителям. Там хоть душу им терзать не стали. Было кому вступиться за них. Отец и старшие братья не дали в обиду. Мальчишки в школу пошли. Учились неплохо. И она на коровнике в доярках была. Думала, сгинул ее Иван Иванович, убили его изверги. И все молилась. Не зная, поминать ли за упокой, или просить о здравии? А тут — письмо из зоны. Его Андрей прямо на скотник принес. Читал, руки от волненья дрожали. Живой!..

То первое письмо из деревни Комаров принесла Агриппине почтальонка. Не потому, что не разделяла мнение сельчан — работа заставила доставить письмо адресату.

Получив за добросовестность буханку домашнего хлеба, вовсе расчувствовалась, взялась отправить ответ Комару. И вскоре баба снова получила письмо от мужа. С ним ей разлуку легче было одолеть.

Родня никогда не осуждала и не ругала Комара. Она также ненавидела Советы, но молча. Зная, куда приведут откровенные высказывания.

— Из-за нас даже браты горя натерпелись. Микишку с трактористов скинули по недостойности. За то, что он нас в доме приютил — немецких прихвостней и лизожопов, так в собрании ихнем порешили. И прогнали его из механизаторов на свинарник. А Савелия — из бухгалтеров. За это же! Но он без работы не остался. В город на хорошее место устроился. Ездил всякий день. Но нашлась на его голову беда. Взяли его за родство с нами. Теперь он в Архангельске… Уже второй год, — всхлипнула Агриппина и продолжила;

— Он нас не упрекал. Наоборот, говорил, чтобы жили, ждали тебя в их доме. И тебе поклон просил передавать. Младший — Сенечка — из техникума вернулся, в котором на агронома учился.

Прогнали его. Бедный, на чердаке с неделю хворал. Еле одыбался. И теперь об науке думать закинул.

Иван Иванович слушал жену, сыновей. Молчал. Лишь в сердце кипела злоба. Нет, надо сдержаться. Надо выжить…

Бревно к бревну ложились, как по линейке. Какой по счету дом строили Комары? Даже здесь, в Усолье, первый дом поселковая шпана спалила. А легко ли новый поднять? Где столько сил набраться? Да и много ли той жизни осталось? Хоть бы остаток прокоптить спокойно, под своей крышей, в собственных стенах.