Огнева с минуту непонимающе смотрит на нее.

В парке весело — много молодежи, играет баянист. Маша в темно-малиновом платье, в соломенной шляпе. Она понимает, что все эти коммунские кузнецы, столяры, башмачники восхищены ею, дорогим ее платьем, стоит пожелать — любой из них с радостью сменит свои рубанки на нее, Машу, на хмельную, разудалую. Пальцы баяниста бегают по клавишам:

Высокий, широкоплечий парень кружит деревенскую девушку. Ее платье то поднимается зонтом, то плавно ложится. Девушка прижимается к парню, не спускает глаз с его огрубелого лица.

— Ха-ха! Влюбились друг в друга, — громко и презрительно крикнула Маша.

Девушка испуганно отшатнулась от кавалера. Маша усмехнулась:

— Гуляете? — и подмигнула парню. — Пойдем.

Парень поежился, улыбнулся, посмотрел виновато на костинскую девушку и покорно пошел за Машей.

В конце липовой аллеи на скамейке сидел Эмиль Каминский. Он пришел в коммуну с той партией, в которой был Малыш.

Как и Малыш, он с трудом представлял себе, что мог когда-то жить иначе…

Маша остановилась возле него:

— Привет комму некому интеллигенту…

Каминский посмотрел куда-то мимо нее, на молодую березовую поросль.

— Чего привязалась к человеку? Пойдем, — торопил обеспокоенно парень, отнятый Машей у деревенской девушки.

— Не твое дело, — огрызнулась Маша и села рядом с Каминским так близко, что почувствовала теплоту его тела.

— Можно, интеллигентик?

Каминский слегка отодвинулся и обратился к парню:

— Как, Вася, с заготовками?

— Наладилось, — смущенно, боясь взглянуть на Машу, ответил тот и ковырнул песок носком ботинка.

— Мужские шьешь?

— Мужские и дамские. А ты как? — Василий заметно оживился.

Он и Каминский приехали в одно время.

— Да так же. Работу хвалят, — Каминский зевнул. — Спать, что ли, итти?

Маша обозлилась: «Дьявол, нарочно. Будто не женщина с ним, а пень».

В общежитии Маша ни с кем в тот вечер не разговаривала, даже с Огневой. Ложась спать, так рванула свое темно-малиновое платье, что оно с треском распоролось по шву. Давно, с самого начала, подмечала она, что ребята как бы избегают ее. Тогда она думала, что, быть может, воспитатели запретили им бывать с ней. Но чего же было бояться сегодня Каминскому? Ведь Сергей Петрович не видел. Они не боятся, а просто зазнались, не хотят с нею водиться.

«Ну, погодите же, — думала Маша. — Выкину номер. Покажу вам коммуну. Будете знать».

Утром она дождалась, пока болшевцы уйдут на работу, и пошла в трикотажную — позже всех.

Гнам — спец-трикотажник, гладко выбритый и наутюженный, — важно ходил по вновь организованной мастерской. Он услышал в машине фальшивый, хрипящий звук… «Нитку рвет», определил Гнам опытным ухом.

Он повернулся, чтобы посмотреть, где именно неисправность, и смущенно протянул:

— О-о-о!

Перед ним, помахивая стэком, стояла Маша в бюстгальтере, шелковых чулках и трусах. Гнам развел руками, возмущение распирало его:

— Голая женщина на фабрике… Какой стыд!

— Давай, немец, работу, — издеваясь, властно приказала Маша.

Ее голубые глаза смотрели уверенно и вызывающе.

— В Германии много женщин, — визгливо закричал Гнам, — всяких женщин. Такая женщина не может работать.

Гнам бегом пустился по мастерской.

Маша погуляла между машинами, презрительно поморща нос перед хихикающими вольнонаемными трикотажницами, а вышла на улицу.

Сергей Петрович осматривал с прорабом место предполагаемой стройки дома. Мишаха Грызлов складывал тяжелый бут в штабеля. К полудню у него всегда лежала в кармане заработанная трешка, а у мерина была добрая порция овса. Он прислушивался к разговору прораба с Сергеем Петровичем.

— Условия строительства очень тяжелы, — говорил прораб.

— И все-таки мы должны уложиться в лимиты, — возразил Сергей Петрович.

— Доставка песка с Подлипского карьера обойдется в тридцать тысяч.

— Надо поискать здесь.

— За рекой много песку, но как его доставить? Может, лодку приспособить? — неуверенно предложил прораб, сам понимая, что это не выход.

«Ишь, песку нет», подумал Мишаха.

Маша зашла в обувную. Она представляла себе, как ребята, увидев ее почти голую, бросят работу, столпятся, выражая восторг и изумление. Помахивая стэком, с горделивой усмешкой она будет цедить насмешливые слова.

— Ты что? Платье потеряла или рехнулась? — сказал Гуляев.