Учитель обхватил руками Его ладонь, поднес к своим губам, потом что-то спросил, я не расслышал. Сын Человеческий кивнул, приглашающе указал рукой рядом с собой. Пожилой мазнул по нашей группе счастливым, светящимся от внутренней силы взглядом, и пошел рядом с Ним. Теперь вверх по улице они шли вдвоем.

— Что же, — «папа» Иммануил задумчиво потер лоб. — Похоже, Он нашел первого Ученика, а?

Лакушев криво усмехнулся, поправил:

— Апостола…

— Вроде того, Юрий, вроде того. Надеюсь, мы все знаем, сколько их будет? Ладно, прибавим шагу, они вот-вот свернут за угол!

У дальнего конца ограды притулилась маленькая тележка продавца «хот-догов». Мы часто бегали к нему — в запарке эксперимента как-то не получается поесть вовремя, а желудок склонен напоминать о себе в самый неподходящий момент.

Место здесь было не слишком бойкое, два-три раза в день примчатся эти яйцеголовые белохалатники из института с ворохом мятых купюр, да пацанва, возвращаясь из школы, прихватит пару сосисок. Вот и вся прибыль. Дерьмовое местечко! Рогозин сплюнул бы, если б в пересохшем горле — полдня без единого глотка пива! — осталась хоть капля слюны. То ли дело — у рынка! Да, тогда он торговал прилично, Наташка, мерзавка, была довольна, да и этой вертихвостке малолетней перепадало. Если б не те бритые уроды, стоял бы и сейчас! А так… Радуйся, что целым ушел. Скоты! Да знали б они… Впрочем, плевать им, мил-друг Рогозин, на все твои подвиги, на Сирию и Афган, на осколок под третьим ребром, на кровавый кашель по ночам. Ты для них — просто источник бабок. Пошерстили тебя — и радуйся, что живым остался!

Надо бы, конечно, собрать ребят, да только — кто отзовется? Все разбежались по своим хаткам, у всех свои дела, свои проблемы. Будут бормотать всякие отмазки, уставившись глазами в пол. Хрен с ними, сам справишься.

Наташке еще вздумалось взбрыкнуть позавчера. Ухожу, мол, нечего мне тут лучшие годы жизни на неудачника гробить. Так и сказала, скотина, словно не он выкупал ее у сутенера. Или, может, другой кто таскался с ней, обколотой шлюхой, по всем наркодиспансерам? Ничего, сегодня он ее поучит! Так поучит, что полгода сидеть не сможет, шалава!

А это что за парочка? Странные какие-то…

Сын Человеческий коснулся лба продавца. Я начал постепенно привыкать к виду мгновенно и навсегда возлюбивших людей, даже хотел было отвернуться, но Он вдруг отдернул руку, словно обжегшись. Что-то вспыхнуло на мгновение нестерпимо ярким, синеватым пламенем, и вот у тележки их осталось лишь двое — Он и Его ученик. Продавец, испепеленный прямо на наших глазах, превратился в горсть серого пепла, медленно оседающего на асфальт.

Мы все застыли, как пораженные громом, словно та, неведомая молния ударила в кого-то из нас.

Что случилось?

Папанов раздвинул передних, осторожным шагом подошел к тележке, опустился на колено. Когда он коснулся рукой пепельной кучки, признаться, меня передернуло.

— Холодный, — чуть дрожащим голосом констатировал «папа», его тоже проняло: какая бы ни была выдержка, невозможно спокойно смотреть, как на твоих глазах человек, только что живой, думающий, превращается в кучу пепла.

— Что скажете, Юрий?

Теолог пожал плечами, руки его нервно теребили застежку на лабораторном халате.

— Не знаю. Может, этот слишком много грешил?

— Не согласен с Вами. Тот пожилой, в очках, похожий на учителя, тоже, наверняка, не праведник. Да и паренек с плеером… Не-ет, Юрий, здесь что-то другое…

Дробный перестук подкованных ботинок прервал их разговор. К нашей группе бежали охранники Института — три здоровенных мордоворота с сержантом во главе.

— Что… здесь… случилось? — не успев отдышаться, набросился он на нас. — Я видел вспышку. Это был взрыв? Отвечайте!

— Погодите, сержант! — «Папа» поднялся с колен, охранники тут же вытянулись во фрунт, академика они явно уважали. — Погодите. Мы сами еще ничего не понимаем.

Две новые вспышки резанули по глазам, и все, как по команде, выскочили за угол. Сын Человеческий стоял у светофора, на переходе, ученик преданно смотрел Ему в глаза, а рядом оседали еще два пепельных облачка. Чуть поодаль испуганно пятился задом мрачноватого вида детина в спецовке дорожного рабочего.

Сын Человеческий быстрым шагом подошел к нему и, игнорируя неуклюжую попытку защититься, возложил ладонь на лоб.

Я мотнул головой, старясь прогнать наваждение и успокоить ослепленные близкой вспышкой глаза.

— Сержант! У вас есть оружие? — быстро спросил «папа».

— Да, — ошеломленно пробормотал тот, не в состоянии оторвать взгляда от трех пепельных кучек. — Да, есть. Штатное. По расписанию. Как положено.

— Усыпляющее? Парализующее? Резиновые пули?

— Парализующее. Три-пи-эм…

— Стреляйте!

— Что? — сержант уставился на Папанова. — К-куда?

Я чуть было не повторил его вопрос. За спиной тоже загомонили. «Папа» что-то понял, раньше всех нас. Только что?

И потом — стрелять в Него? Кто же на такое способен?