— Может, плохо велел? — огрызнулся Гарри. Темнота перед закрытыми глазами расцветала красочными пятнами, и они тоже приносили наслаждение — не такое сочное, как от созерцания ходящего вокруг человека, но все же. К тому же, Гарри слышал его шаги. Чувственность обострилась, отточенная десятками благовоний, отравляющих разум, и теперь каждое движение слизеринца вылеплялось в сознании Гарри отчетливым ощущением. Вот он наклоняется над составленными в кучку предметами, обхватывает один пальцами. Кольцо на пальце — фамильный перстень, надо думать, с которым Малфой не расставался в течение всех школьных лет, — звонко бьется о стеклянный бок сосуда. Вот выпрямляется, отбрасывая со лба волосы привычным движением. Вот открывает рот, готовясь произнести что-то… и Гарри почти видит, почти физически чувствует, как размыкаются розовые губы… и почти стонет…

— Заткнись! — взвизгнул Малфой.

Видимо, из его горла все-таки вырвалось что-то, похожее на стон. Сдавленное и жалкое.

— Ты молча лежишь и не шевелишься, Поттер, пока я не закончу обряд.

Шелест мантии — Малфой стянул ее с плеч.

— Потом тебе будет уже все равно, но сейчас ты делаешь то, что тебе велено, иначе… иначе… я убью тебя и притащу сюда Лавгуд! Мне, в общем-то, плевать, чью кровь пускать, понял? Скажи, что понял!

— Я понял, — прохрипел Гарри.

Мысли о Луне на время выдавили из сознания розовую кашу, в груди материализовался холодный сгусток паники, отвращения, омерзения к самому себе, к собственной слабости, к унизительным реакциям на примитивные, но чертовски мощные раздражители. Луна, Луна, Луна, — билось от виска к виску, и вспыхнула в памяти картина: мотнувшаяся от удара голова, разбитые в кровь губы.

Злость застелила разум багровым туманом, и Гарри шумно втянул ноздрями воздух… и ощутил, как вся его злость скапливается внизу живота — острая, невыносимая.

Он конвульсивно задергался. Мозг плавился, в него словно впивались огненные иглы, его разрывало на части: стальные кольца Империуса, сковывающие конечности и пережимающие горло, затрещали под огненной лавой рвущихся наружу инстинктов, куда более древних, необузданных и сильных, чем любое заклятие. Беззвучно раскрытый рот, попытка глотнуть воздуха, синие вены, вздувшиеся под кожей и тугими канатами перетянувшие руки, шею, лицо…

— Поттер! — послышался испуганный, растерянный возглас. — Что с тобой?

Он не мог ответить. Ему казалось, череп вот–вот треснет, казалось, уже слышится хруст расходящихся костей. Казалось, он снова стал младенцем и протискивается сквозь таз матери, и его тащит вперед, и ломает, и выворачивает. И само это место — ведь он знал, что это, знал, где находится, потому что всего несколько часов назад был здесь, в этой влажной, тесной глубине, пусть не материнской, но женской, — само это место доводило до помешательства. Вожделение было невыносимо, но он не мог, не имел права отпустить его.

— Дыши, Поттер! — выкрикнули над ухом. — Я приказываю?! Дыши! Да что с тобой, в конце концов?!

Гарри замотал головой, чувствуя, как Империус поддается, трещит, словно прочные нитки на только что сшитом костюме.

— Можешь двигаться, можешь говорить! — завизжал Драко. — Открой глаза!

Гарри застонал, выгнулся облегченно, освобожденно, жадно втянул открытым ртом воздух.

— Убери это, — выдохнул он, тыча пальцем в дымящие лампады.

— С ума сошел? — Малфой стоял над ним, схватившись за голову, насмерть напуганный и белый, как лист бумаги.

— Выпусти… — Гарри перекатился к краю плиты.

— Лежать! — взвизгнул Малфой. Его колотил такой озноб, что впору было завибрировать стенам.

Гарри откинулся обратно на спину, лопатки больно ударились о твердую поверхность.

— Я не могу погасить лампы, Поттер, — затараторил Малфой, будто задавшись целью втиснуть в минуту тысячу слов. — Это одно из условий, очень важное условие, это атмосфера, в которой проходят черномагические ритуалы. Разбуженная сексуальная энергия — без нее ничего не выйдет. Я не виноват, что у тебя нет иммунитета. Мне никто не говорил, что жертву обрядов должно так трясти, иначе я дал бы тебе противоядие.

— Так без разбуженной энергии ведь ничего не выйдет, какое противоядие? — промурлыкал Гарри, приподнимая голову. Или уже не Гарри? Разрази его Слизерин, если Драко когда-нибудь видел на лице гриффиндорца такую ядерную смесь похоти и злости. Малфой попятился.

— Ты не искал никаких книг о ядах, — проговорил Гарри. — Ты искал книгу с черной магией, описание обряда.

— Пять баллов Гриффиндору.

Гарри изогнулся, ладони сами, помимо воли, прижались к влажной от пота коже и поползли вверх, вниз, поглаживая, дразня. Малфой таращился, разинув рот. В книге Обрядов об этом ничего не было сказано! Ни слова о том, как усмирить разбушевавшуюся жертву, на которую даже Империус действовал через раз и не везде.

— Все это время, все эти несколько дней ты продолжал готовить обряд, — продолжил Гарри. Глаза под полупрозрачными, дрожащими веками закатились, язык беспрестанно пробегал по сухим губам и ласкал, и облизывал. Дыхание вырывалось из легких бесконтрольными толчками. Все его тело было пронизано жаркой, удушливой похотью, а от движений — провокационных, непристойных — под блестевшей кожей перекатывались рельефные комки напряженных мышц.

Малфой все пятился, пока не споткнулся о лежащую на полу книгу Обрядов. Взмахнул руками, чуть не грохнулся, но устоял, схватившись за стену. Может, стоило подождать? Ведь Поттер не набросится на него? Поттеру вполне хватит собственных… усилий? Но он видел достаточно пыток у Лорда, чтобы понимать: за первым кругом последует второй, потом третий, и бедолага Поттер отдаст концы от истощения. В другом месте в другое время над ним можно было бы посмеяться, но сейчас от него зависело слишком много! Он должен был быть вменяемым и лежать спокойно.