Шрифт:
В общем, вся история этого мира сделала поворот оверштаг, с выходом на новый курс. И никак уже невозможно, повернуть назад. Может и в самом деле, тот сон был вещим - и война здесь кончится 9 июля 1944 года?
– Михаил Петрович!? Что с вами?
Анечка трогает меня за руку.
– Ну простите меня! Не буду больше об этом. Просто - год войны, и еще год. А что дальше...
– А дальше, жить будем - говорю я - нам жить, чтоб те гады сдохли. И нам не мешали. Жить, и радоваться. Нельзя все время, об одной войне. Себя сожжешь, изнутри. Надо чтобы было здесь - хорошее, доброе, чистое. Когда знаешь, за что воюешь, что защищаешь - тогда и в бой не страшно совсем.
– А если я не сумела?
– тихо спрашивает Аня - и дома нашего, на Плуталова, нет больше, фугас фашистский попал?
– Война кончится - отвечаю - и что, жить будет не надо? Что мы делаем здесь, на ход ее еще больше влияет, чем утопленные нами фрицы. И не будет нам спокойной жизни, не надейся! Но это, завтра! А пока, как командир, приказываю вам быть веселой и отдыхать! На елку посмотреть хотите, танцевать под музыку - пожалуйста! Идите - там офицеров, тьфу, командиров много, каждый будет вам рад!
– А вы, Михаил Петрович? Вы куда?
– Домой, наверное...
Я оглядываюсь. Ну ничего себе! В зале никого уже нет, мы одни. Дверь приоткрыта, доносится мелодия. А слова-то знакомые!
Ночь коротка, спят облака И лежит у меня на ладони, незнакомая ваша рука. После тревог, спит городок, Я услышал мелодию вальса, и сюда заглянул на часок.– Михаил Петрович, а можно... Подарите мне этот вечер новогодний. Как в фильме, что вы мне показывали тогда, "Карнавальная ночь".
– Танцевать не умею - отвечаю - вальсу не обучался.
Не рассказывать же ей про дерганье и обнимание дискотек восьмидесятых!
– Это совсем просто. Вот встаньте, Михаил Петрович. Руку мне на талию. И раз-два-три.
Платье у Ани, как у актрисы Гурченко в том фильме, с узкой талией и очень пышной длинной юбкой. Когда кружится, то подол вздувается зонтом. А волосы не убраны в прическу, а свободно распущены по плечам - но так ей даже больше идет.
– У вас просто отлично получается, Михаил Петрович! Пойдем?
– Идем.
И мы, под ручку, направляемся к открытой двери. Из-за которой слышится уже другая музыка. Те самые слова, про пять минут!
Марсель Альбер. Эскадрилья "Нормандия".
– Я все сказал. И решения не изменю. Даже если этот трус и маразматик Петен официально объявит войну вашей стране. Мы прибыли сюда по инициативе не Виши, а "Сражающейся Франции". И для нас законная власть - не Петен, а де Голль.
– Не спешите, господин лейтенант. Известно ли вам, что во Франции формируется эскадра "Лотарингия" в составе люфтваффе? И очень может быть, завтра на фронте вы встретитесь в воздушном бою с теми, кого знали лично. И даже больше - считали своим другом. Как вы поступите тогда?
Учтите, что в уставе советских ВВС основой всего считается выполнение боевой задачи. То есть не просто полет над линией фронта с джентльменской дуэлью, как в ту, прошлую войну - а прикрытие своих войск или бомбардировщиков. Когда уклонение от боя недопустимо - враг прорвется и ударит по тем, кого вы должны защищать.
И как вы поступите - если будете точно знать, что против вас, в "мессершмитте", сидит ваш друг? Вполне возможно, хороший человек, искренне верящий в "новую Европу" и место в ней Франции, обещанное фюрером? И вам никак нельзя будет с ним разойтись - или вы, или он? Но если вы проиграете, погибнут наши, понадеявшиеся на вашу защиту?
Вы можете сейчас отказаться. И вас тогда просто вернут в Англию, в распоряжение "Сражающейся Франции". И пусть уже они решают с вами эту проблему.
Так какой будет ваш ответ?
А какой мой ответ? Самое смешное, и страшное - что русский абсолютно прав. Я действительно знаю очень многих в бывших французских ВВС, и если эта "Лотарингия" попадет на русский фронт, там наверняка найдутся те, кто мне знаком. Причем я вполне мог быть среди них.