В сезон дождей от представительства до центра города было полчаса езды. Уильям трясся в такси вне себя от возбуждения. За последние несколько дней он, нахватавшись от Коркера и его коллег профессиональной заразы, стал разделять их беспокойство по поводу исчезновения Хитчкока и тихо радовался гибели шамбловской сенсации. Теперь пробил его час. У него были сведения международной важности, полученные на самом верху. Возможно, от него зависело, начнется мировая война или нет. Он увидел свое имя, вписанное в будущий учебник истории: «…тогдашний эсмаильский кризис, чье истинное значение было раскрыто английским журналистом Уильямом Таппоком…» В «Либерти» он вошел, пошатываясь от этой перспективы, а также от выпитого вина и мучительной езды. В баре было темно, все его коллеги спали. Он с трудом разбудил Коркера.

— О Господи, ты напился. Ложись спать, старина.

— Проснитесь, у меня сюжет.

Услышав магическое слово, Коркер открыл глаза и сел.

Уильям гордо, во всех подробностях поведал ему о том, что узнал за ужином. Когда он закончил, Коркер снова лег на смятую подушку.

— Конечно, чего еще от тебя ждать? — сказал он с горечью.

— Но как вы не понимаете? Это правда! Нас поддержит посольство. Посол хочет, чтобы мы это напечатали.

Коркер повернулся на бок.

— Этот сюжет умер, — сказал он.

— Но Шамбл все перепутал. Теперь мы знаем. Это может иметь серьезные последствия для Европы.

— Значит, так, — твердо сказал Коркер. — Ложись спать, и поскорее. Твой сюжет после сегодняшнего опровержения не напечатает никто. С русскими агентами покончено, старина. Шамблу здорово не повезло. Он напал на золотую жилу, сам того не зная, — борода, кстати, отличный штрих. Его сюжет в десять раз лучше твоего, а мы его задавили. Выключи свет!

В своей комнате в пристройке сэр Джоселин Хитчкок заклеил замочную скважину почтовой маркой и осторожно зажег маленькую, затемненную абажуром лампочку. Вскипятив воды, он сделал какао, выпил его, затем подошел к карте на стене, вынул из нее флажок, поколебался минуту над сомнительными вершинами и гипотетическими реками этой темной местности, принял решение и твердо воткнул его в точку, обозначавшую город Лаку. Затем он погасил свет и сладко заснул.

Утро вторника. Дождь в шесть часов. Машинка Джейкса через пятнадцать минут. Вскоре после этого первый крик «Бой!».

— Бой! — кричал Коркер. — Где мой бой?

— Вас бой в тюльме, — сказал бой Уильяма.

— Матерь Божья, за что?

— Полисейский на него ласселдился.

— Но я хочу чаю!

— Сисяс.

«„Империал Кемикалз“, за которым, как известно, стоит архиепископ Кентерберийский…» — печатал Джейкс.

Шамбл, О'Пара и Свинти встали, позавтракали и оделись — все в глубоком молчании.

— Уходишь? — спросил наконец О'Пара.

— А как ты думаешь? — сказал Шамбл.

— Ты, случайно, ни на кого не обижаешься? — сказал Свинти.

— А как ты думаешь? — сказал Шамбл, выходя из комнаты.

— Он обиделся, — сказал Свинти.

— Из-за русского сюжета, — сказал О'Пара.

— Его можно понять, — сказал Свинти.

Сэр Джоселин приготовил себе какао и открыл баночку консервированного языка. Затем он сделал смотр запасам продовольствия и остался удовлетворен.

Уильям и Коркер тоже не сидели без дела.

— Давай сперва на вокзал, — сказал Коркер, когда они вышли из «Либерти». — Вдруг багаж нашелся?

Они сели в такси.

— Вокзал, — сказал Коркер.

— Понял, — сказал шофер и припустил сквозь дождь по главной улице.

— О Господи, он опять едет к шведу!

И точно, именно там они остановились.

— Доброе утро, — сказал Эрик Олафсен. — Я в огромном восторге видеть вас. Я в огромном восторге видеть всех моих коллег. Они заходят так часто. Почти каждый раз, когда едут в такси. Входите, пожалуйста. Вы слышали новости?

— Нет, — сказал Коркер.

— Все говорят, что в воскресенье на поезде приехал русский.

— Да, это мы слышали.

— Но это ошибка.