— Патрик, там пока не ждут возвращения корабля из дальнего плавания.

Гаю представилась круглая мордашка пятилетнего сына в очках.

— Я профессор, как Элен. — Патрик надувал щеки, пытаясь походить на круглолицую сестру отца. Тогда еще Элен не была врагом. Она обожала племянника.

Потом детская близорукость прошла, и теперь Патрик надевает очки, но специальные, когда ныряет или гоняет на мотоцикле. То есть очки уже знак не болезни, а крепкого здоровья.

Рамона на фоне нынешнего Патрика кажется такой же маленькой, как на фоне своего МЭКа. Она много раз порывалась прокатиться на грузовике, но Гай боялся за жену, и свой страх скрывал за насмешками.

Обижалась ли она? Он не задумывался. Главным для него было удержать ее.

— Ты хочешь изобразить, что тебе сто лет?

— Но он вечный, мой «Эй-Си», — спорила она.

— Столетняя старушка тоже чтит себя вечной. Его время ушло, Рамона. Он годится только под пресс.

Так он однажды сказал ей. До сих пор он помнит ее взгляд и слышит напряженное, даже звенящее молчание. Рамона редко спорила с ним, но иногда смотрела вот так, после чего ему совсем не хотелось вовсе открывать рот.

— Ну хорошо, хорошо. Он стоит в Вакавилле и пускай себе стоит. И гниет.

— Он не сгниет, Гай. — Ее голос был низким и глуховатым. — Я научу Патрика водить его. Вот увидишь.

Надо отдать должное, научила. Но Патрик оказался «малышом с жабрами», он готов был не вылезать из воды часами. Потом сын пристрастился к подводной охоте.

Рамона. Мексика. Текила…

Рамона? Мексика? Текила?

Гай попятился от окна, не в силах переварить пришедшую в голову мысль. Да как он не подумал об этом раньше?!

Он почувствовал, как от прилива крови в ушах зашумело.

Она когда-то говорила о… текиле. Давно, когда был еще жив ее любимый Фрэнк. Она даже упрекнула его, Гая, в недальновидности. И Фрэнк дудел в ту же дуду.

А что, если Рамона решила сама заняться текилой? Не сказав ему ничего?

Но она ничего не смыслит в напитках, как всякая женщина! — раздраженно подумал Гай. Ну и что, если она и работала в отделе вин журнала для домохозяек? Это он ее заставил пойти туда работать, чтобы тонко рекламировать напитки, которыми занимается он.

Гай уперся лбом в стекло. У Рамоны есть ходы в этот поганый листок, «Вестник гурмана», который вылил на него ушат помоев. И, если она решила ему отомстить, хотя он сам не понимает за что… Но тогда, в запале ссоры, разве она не кричала ему, что будет мстить? Всему миру, мужчинам, которые не дали ей пойти своим путем… И ему заодно?

Конечно, то был нервный срыв, но в такие минуты разве не выкрикивает человек правду, засевшую в подкорке, которая копится, мучает, а потом вырывается наружу?

Гай потер левую сторону груди, там, где сердце. Уильям, правда, объяснил, что угрозы, которые человек выкрикивает в такие мгновения, никогда не исполняются. Просто в крике он расстается с тем, что мучает его.

Но другого-то объяснения нет? Скорее всего Рамона сама решила взяться за дело и отрезать ему путь к текиле. Она вообще считает мужчин завистниками. Это из зависти к женскому изощренному уму они не принимают их в свое сообщество, оставляя им кухню и спальню, как-то сказала Рамона. И привела пример: разве у твоей сестры не изощренный ум?

Гай вздохнул. Своими куриными мозгами женщины не могут просчитать ситуацию даже на два шага вперед. Если Рамона провернула все это, то она не понимает до конца, что перекрывает ему рынок не текилы, а вообще весь рынок.

Она сделала это сознательно? Может быть, решила расправиться с ним? Кто-то за ней стоит? А он, как самый настоящий дурак, послушался Уильяма и оставил жену наедине с самой собой на целые полгода?

Холодок прошелся по спине Гая. Полгода. Полжизни для женщины, которая никогда не жила одна. Не жила самостоятельно. Он идиот.

Гай расстегнул воротник рубашки в сине-белую полоску. Крупные капли пота выступили на лбу. С некоторых пор он перестал себя узнавать — слишком быстро устает, его бросает в жар. Будь я женщиной, насмешливо подумал Гай, то решил бы, что у меня начался климакс.

А… если Рамона узнала о Стэйси? Ведь бизнес — мое весьма уязвимое место. Но… если она захотела бы свалить мой бизнес, тем самым она свалила бы и себя? Стоп, а может, она рассчитывает подняться на текиле?

«Месть способна застилать глаза», вспомнил Гай слова Уильяма, и ему стало нехорошо. Он провел рукой по лицу, словно на него осела паутина, как бывает в густом лесу, когда пробираешься сквозь заросли кустов в солнечный день глубокой осени. Но тут же на ум пришла спасительная фраза, которую произнес все тот же Уильям: «Не думаю, что твоя разумная и любящая тебя Рамона пойдет по такому пути».