Все, буквально все предусмотрела Галина Алексеевна. Под ее чутким руководством было составлено пространное письмо для зятя. Писала его как бы сама Любочка, но Галина Алексеевна, от греха подальше, за плечом стояла и нужные слова подсказывала. Выходило из письма, что отъезд Любочки в Выезжий Лог кругом для Гербера выгоден – и жене молодой полегче да повеселее, и под материным глазом будет, а то дело молодое, мало ли что, и денег высылать не надо – копи себе на квартиру, чем меньше потратишь, тем скорее накопишь. Вот только про поступление ни слова в письме не было.

Всего через три недели дом в Шаманке стоял запертый – ослепший и онемевший. Закрыты и крест-накрест заколочены были деревянные ставни, остыла печь, не скрипели половицы, и не бряцали ведра – только радиоприемник, впопыхах забытый на кухонном столе, еще некоторое время тихонько лопотал о чем-то, да и тот вскоре затих, потому что в нем сели батарейки.

Глава 13

В зале стоял неровный гул, словно многотысячная стая мух слетелась на гигантскую банку с вареньем. В «кармане» за сценой старшекурсники поправлялись пивом после минувшей ночи. Это была их вотчина, и в «карман» никто не смел больше соваться. Выпускникам суетня в зале была мало интересна, однако подглядеть за происходящим бывало забавно. Делали ставки, чего до обеда больше начитают, «Памятников» или «Писем Татьяны к Онегину», фыркали презрительно, хотя сами с той же «школьной программой» и поступали, потихонечку пробирались в конец «кармана», а оттуда – за пыльные задники, прислушивались, по лицам мастеров пытались прочесть вердикт. Первый тур был в самом разгаре.

Курс набирал сам Борис Семенцов. Выпускник Щепкинского училища, когда-то он успешно дебютировал в столице, но через несколько лет вернулся на родину, в драматический театр, да там и прослужил до шестидесяти лет. А потом пошел преподавать. Когда московские приятели спрашивали его, почему уехал, он отвечал: «Кем бы я был в Москве? А здесь всю жизнь играл что хотел. Артист без роли, что баба без ребенка». Друг его и ассистент, Аркадий Яхонтов, тоже почти всю свою актерскую жизнь провел в драмтеатре, но, увы, не по своей воле. По молодости пытался он наниматься в Москву, в Ленинград или хоть в Ярославль, но все не находилось подходящего места. Шестой десяток разменял, а так и не смог выбраться за рамки амплуа героя-любовника.

Яхонтов и Семенцов дружили больше пятнадцати лет, и коллеги не переставали удивляться этому странному тандему. Злые языки болтали всякое, и все в молоко. Секрет был куда как прост. Однажды на гастролях Яхонтов отбил подвыпившего Семенцова от двоих молодых грабителей. Яхонтов был тогда в самом соку, и справиться с зарвавшимися сопляками не составляло для него труда. Пиджак только разорвал, зато приобрел друга на многие годы. Все прекрасно понимал Семенцов – и про пустоватость, и про невеликие таланты Яхонтова, однако всегда поддерживал, помогал чем мог; вот и мастерскую предложил вести в паре.

Любочку оба заметили еще во дворе.

– Хороша девочка! Героиня, истинная героиня, – шепнул Яхонтов, открывая входные двери.

На нее обитатели «кармана» поспорили отдельно. Кто-то утверждал: слишком красива, чтобы быть еще и талантливой, а кто-то возражал: нет, талантлива, обязательно талантлива, потому что вон какая серьезная – телефончик не дала! Самые скептики усмехались: «Вот увидите, «письмо» читать будет!», и на это была сделана еще одна ставка.

Больше всего Любочка боялась прозаического отрывка. И стихи-то с басней вызубрила она еле-еле. Но ничего, студенты, с которыми познакомилась накануне, наперебой утверждали, что главное – уверенно держаться. Она, привыкшая следовать советам старших, так именно и держалась. Оттого в зал вошла, точно строгая директриса в класс, полный круглых двоечников.

Любочка читала «Пророка».

Она начала:

– Духовной жаждою томим

В пустыне мрачной я влачился… –

согбенная, побрела по сцене, неловко загребая лакированными туфлями, и в «кармане» один четверокурсник проиграл другому полтора рубля. Проигрыш этот был в высшей степени несправедлив, поскольку Любочка действительно хотела читать «письмо Татьяны», но Галина Алексеевна запретила.

– Тут надо показывать. Понимаешь, по-ка-зы-вать? – твердила она. – В театре играть надо! А как ты это сыграешь? Ну хоть вот эту строчку: «Но вы, к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня…», – как, скажи на милость?!

Любочка пожимала плечами. Она не знала, как это можно показать. Вот и выбрала Галина Алексеевна из учебника то, что, по ее разумению, «показать» было легче легкого. К тому же Пушкин. Автор проверенный. И тема серьезная. О высоком искусстве речь!

– …и шестикрылый херувим[1]

На перепутье мне явился… –

продолжала Любочка.

Зааплодировали, да так дружно, что пришлось приостановиться, сделать «долгую артистическую паузу». Любочка замерла, одарила зрителей своей самой лучшей улыбкой. Шум в зале усилился. В глубине сцены, где-то по левую руку, послышался как будто смех. «Показалось», – мелькнуло у нее в голове, но нет, не показалось, это обитатели «кармана» представили себе «шестикрылого херувима».

– Потише там! – Семенцов сердито привстал и обернулся к залу. – Сейчас всех выведу!

А потом кивнул Любочке:

– Продолжайте пожалуйста!

– Перстами легкими как сон

Моих десниц[2] коснулся он, –

снова задекламировала Любочка и тонкими белыми пальчиками легко-легко коснулась лица,

– Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы, –

встрепенулась, заозиралась по сторонам, по-птичьи заморгала.