– Моих ушей коснулся он, –

резко обхватила руками уши,

– И их наполнил шум и звон, –

затрясла головой, стряхивая с себя воображаемый звук,

– И внял я неба содроганье,

И гордый[3] ангелов полет, –

гордо вскинула глаза ввысь, к желтому растрескавшемуся потолку, туда же потянула тронутые первым загаром, изящно заголенные руки,

– И гад морских подводный ход, –

глаза в пол,

– И дальней[4] лозы прозябанье, –

ладошка у лба, пристальный взгляд в сторону осветительской будки, поверх голов, мимо бешено хлопающего зала.

…Пока маленький Илюша, сидя на ковре в гостиной, увлеченно перебирал ленты и пуговицы, вываленные перед ним из швейной коробки, чтобы под ногами не мешался, Галина Алексеевна лично с Любочкой репетировала. Проверяла по учебнику слова, интонацию подправляла:

– Что ты мямлишь?! Это же Пушкин, тут надо громко, с выражением!

Так она и читала. Громко, с выражением, как мама научила:

– И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык!

Здесь она воспроизвела жест, которому позавидовал бы любой хирург от стоматологии; зал рыдал.

…Днем, когда родители уходили на работу, Любочка репетировала уже одна. Энтузиазма у нее было не меньше, чем у Галины Алексеевны. Она сажала Илюшеньку перед собой и читала ему «Пророка» вслух. Мальчик замирал и недоверчиво наблюдал за маминым строгим лицом. Когда чтение прекращалось, Любочка со смехом хватала оцепеневшего Илюшеньку на руки и кружила по комнате, и тогда он тоже начинал хохотать – ему нравилась новая игра. Петр Василич в подготовку не вмешивался. Любочку он любил и был вполне согласен, что девочке лучше учиться, чем штаны просиживать в глухой деревне. Правда, не верил он в успех этой затеи, ворчал про себя: «Уж лучше бы хоть в медсестры пошла», – но это уже другой вопрос…

А Любочка уже прочла больше половины. Краем уха она прислушивалась к реакции зрителей, и душа ее ликовала. Голос от этого делался еще громче, звонче, жесты – четче и яростнее.

– И празднословный и лукавый, –

вдохновенно декламировала Любочка,

– И жало мудрое[5] змеи

В уста замерзшие[6] мои

Вложил десницею кровавой.

Те, кто подглядывал из «кармана», отметили, что Семенцов выглядит абсолютно бесстрастным, а Яхонтов вроде как окаменел. И, действительно, окаменел, сделался соляным столпом, истуканом и не мог отвести от Любочки масляных глаз.

– И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул, –

доносилось до Яхонтова, а Любочка чуть не рвала на себе модную белую кофточку без рукавов, показывая, как из груди вынимают сердце,

– И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую задвинул[7].

Тут последовал глухой, с оттяжкой удар в область солнечного сплетения.

– Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал: –

Любочка рухнула на нечистую, многим количеством ног истоптанную сцену и снова вскинула руки к потолку –

«Восстань, пророк, и видь[8], и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей!»

Так она и закончила читать – навзничь лежа на сцене с поднятыми вверх руками. Волосы пролились по пыльным доскам, пышная блузочка опала, обозначив грудь. Зал бесновался. С последних рядов кричали: «Браво!» и: «Бис!» Любочка наслаждалась произведенным впечатлением.

– Вставайте, девушка, простудитесь! – сказал Семенцов.

– А она хороша, как считаешь? – шепнул ему отмерший Яхонтов.

– Какой там хороша?! – буркнул Семенцов едва слышно. Вот уж чего терпеть он не мог в Аркадии, так это неприличного годам свойства путать божий дар с яичницей.

– Девушка! – обратился он к отряхивающейся Любочке. – Как по-вашему, что значит слово «десница»?

– Щека, – ответила Любочка уверенно, и студенты в зале зааплодировали ей громче прежнего.

– Щека… Очень хорошо, – улыбнулся Семенцов. – Спасибо, можете быть свободны. И следующего пригласите там. Кстати, у вас вся спина грязная.

Любочка победно вынесла себя из зала в коридор, на вопросы других абитуриентов не отвечая, а вслед ей несся неутихающий шум. Ах, как ее приняли! Никому еще не аплодировали так истово; она же слышала, еще до экзамена, подпирая стеночку в коридоре, как тих был зритель, а она – раз, и победила, и никакую прозу, слава богу, читать не пришлось.

Она выпорхнула из училища и пошла, нет, полетела через рыночную площадь к почтамту, отбить матери телеграмму с тремя лишь словами: «Первый тур прошла», она мурлыкала себе под нос: «Неба у-утреннего стяг, в жизни ва-жен первый шаг, слышишь, ве-ют над страно-ою вихри я-а-ростных атак, пам-пам, пара-рам, пара-рам!», и улыбалась всему, что видела вокруг, – не заученно, не для роли, а от сердца.