— Получит! — убежденно сказал Кирилл. — Еще не было случая, чтобы мой папахен за проделанную работу денег не получил. Умеет он это. Из камня гривенник выжмет.

Синьков принялся снимать рабочий халат.

— Черт тебя знает, Алехин-младший! Чего ты так взъелся на своего отца?

— Стечение обстоятельств, — стараясь унять дрожь в голосе, громко проговорил Кирилл и рассказал Синькову о злополучном сломанном станке, о разговоре с Сопреевым. А память выискивала другие обиды, собранные за два года пребывания в отцовской бригаде.

— Возможно, твой отец и вправду не знал, что уйти из бригады тебе предложил Сопреев, — искренне сказал Синьков.

Кирилл ухмыльнулся и захлопнул ящик.

— Ты наивный человек. В этом я убедился еще раньше, когда ты с такой легкостью отказался от выгодной халтуры.

Синьков расхохотался. Ему давно нравился этот высокий красивый парень.

— Вот что, Алехин. Завтра с утра отправляйся в институт полимеров. — Синьков достал записную книжку, вырвал листок. — Тут адрес и фамилия.

Кирилл выжидательно молчал.

— Захвати образец слюды. Объясни принцип работы прибора. Нагрузки. Кинематику. Все честь по чести. И узнаешь у этого товарища, чем можно заменить изоляцию из слюды. Греется, скажешь, очень. Я бы и сам пошел, да дел куча с утра.

Пока Кирилл озадаченно вертел в руках листок с адресом, дверь за Синьковым уже закрылась. Кирилл бросился следом и нагнал бригадира на лестнице. Тот удивленно оглянулся.

— Слушай, я не смогу. Я механик, а не технолог. — Кирилл протянул ему листок.

Синьков отвернулся и пошел вниз по лестнице. Кирилл не отступал.

— Ну, послал бы Лису или Машкина, а?

Они вышли из цеха и пересекли заводской двор, обходя лужи. В том же порядке, как спускались по лестнице, — впереди Синьков, а следом Кирилл. Правда, теперь разговор их принял несколько иное направление.

— Какое наше дело, из чего изоляция? — удивлялся Кирилл.

— Меньше будет греться блок, легче подогнать температурную. Тогда ты заработаешь не тридцать рэ, а больше, — объяснил Синьков.

— Материальная заинтересованность?

Синьков промолчал.

Кирилл повернул ключ до упора и коленом поддал важную, простроченную крест-накрест медными шляпками дверь. Навстречу пахнуло запахом жареных котлет. Он повесил шапку и стянул куртку. Наклонился, пошарил под тумбочкой, выискивая комнатные туфли. Как обычно, одна туфля сразу оказалась под рукой, зато вторая притаилась в самом закутке, позади каких-то коробок. Кирилл извлек туфлю и в досаде пнул отцовские сандалии.

— Что ты там устраиваешь? — донесся из кухни голос матери.

— Ищу шлепанцы. — Кирилл пытался стереть с колен сальный мастичный след.

— Клади на место! Почему я никогда не ищу? — Мать убавила огонь под сковородкой и вышла в прихожую. — Явился не запылился! — сказала она, улыбаясь. Ей нравилось смотреть на сына, такого большого, стройного, с длинными неуклюжими руками. — Есть будешь? Или отца подождешь?

— Чего там ждать, не все ли равно? И потом сегодня он задержится — «судный день».

— Мой руки и садись.

В день получки Татьяна обычно уходила с завода пораньше. Так уж повелось, что день этот бывал каким-то разболтанным. К тому же весть об уходе Всесвятского вот уже несколько дней будоражила отдел. И, как это часто бывает, все соглашались, что Шарик, в общем-то, человек невредный и начальник толковый. Неизвестно, кто еще займет его место за рифленой перегородкой. Попадется упрямая бестолочь — наплачется отдел. Всесвятскому осталось отработать последние три дня.

По дороге Татьяна зашла в магазин. И удачно. На прилавке лежало парное мясо. Она купила сразу три килограмма. Зачем, и сама не знала. Просто кусок был очень хороший, жаль рубить.

— Двое мужчин, а все я одна, — произнесла она навстречу вошедшему в кухню сыну. — Иду под дождем, ноги подгибаются. Картошки пять кило…

— Я же купил недавно.

— Недавно? С вашим-то аппетитом!..

Но Кирилл уже не слушал мать. Он придвинул к себе тарелку. Розовая, в маленьких масляных пузырьках, жареная картошка рассыпчатой грудой развалилась на тарелке. А в центре лениво возлежали две котлеты в темно-коричневых панцирях.

Кирилл проткнул вилкой котлету и даже зажмурился от наслаждения. Как бы ни был он голоден, он ел неторопливо, смакуя. Зная, что матери доставляет удовольствие небезразличное отношение к тому, в чем она себя считала великой мастерицей.