Неожиданно хлынул ливень, да такой, что всего за несколько секунд девочка вымокла до нитки. Ее длинная, слишком широкая юбка липла к босым ногам, а вода ручьями стекала с волос. Мара страшно жалела теперь, что не прихватила из дома теплую шерстяную материнскую шаль — хорошо хоть, что она додумалась повязать на голову ситцевый платочек.

Она прошла мимо большого темного молчаливого дома, за ним последовали еще два — и Мара поняла, что попала в какой-то город. Внезапно послышались мужские голоса. Мара в испуге огляделась по сторонам, ища, куда бы спрятаться. Голоса приближались. Девочка побежала назад и наткнулась на сооружение из влажной холодной материи. Она быстро сообразила, что это шатер, и заползла по мокрой земле внутрь.

В шатре царила кромешная тьма, но зато тут было сухо и тепло, гораздо теплее, чем на улице: сюда ведь не задувал ветер. Вдруг в глаза ей ударил яркий свет фонаря, и девочка с трудом сдержалась, чтобы не закричать. Двое мужчин вошли в шатер; они разговаривали, стоя у входа. Мара замерла. Вдруг она заметила какое-то возвышение, покрытое куском холста, проскользнула под него и притаилась. Заметят они ее или не заметят? Схватят или не схватят?

Но никто не заметил ее, свет фонаря вскоре погас, а голоса, удаляясь, смолкли. Однако Мара все равно боялась пошевелиться. Еще несколько минут продрожала она, словно кролик, окруженный злыми гончими. Когда же наконец поняла, что опасность миновала, то со вздохом облегчения упала на землю, покрытую чем-то мягким, пахнущим деревом. «Это, должно быть, опилки», — решила девочка.

Она постаралась как можно лучше отжать свои мокрые вещички и съела еще малюсенький кусочек промокшего хлеба, оставив горбушку на потом. Ее мучила ужасная жажда, и теперь она мечтала, чтобы хоть капелька дождя закатилась ей в рот. Но сейчас уже поделать было ничего нельзя, и Мара, соорудив себе из опилок постельку, сжалась в клубок, чтобы было не так холодно, и подложила руки под щеку.

Каждый кусочек ее тела ныл от боли, страха, растерянности, обиды, усталости. Неужели настанет время, когда она не будет так одинока, когда никто не будет презирать ее за то, в чем она нисколько не повинна?! И станет ли ее жизнь лучше, даже если ее приютят гаджо? Этого она не знала, но очень надеялась, что найдется место, где ее полюбят, и была готова искать это место всю жизнь.

Мысли ее начали путаться, и Мара заснула.

Ее разбудили тусклые лучи света. Дождь все еще шел — не менее сильный, чем вчера. Но сквозь шум дождя Мара услышала голоса и вся съежилась от страха. Вскоре дождь, барабанивший по крыше шатра, начал смолкать, и Мара уже лучше могла различить голоса говоривших, но она не понимала ни единого слова. Она догадалась, что один из них, видимо, сказал что-то смешное, потому что в ответ остальные захохотали. Их разговор становился все громче. Кто-то принялся свистеть, да такая веселая вышла у него мелодия, что Мара невольно заулыбалась.

Страх чуть отступил, природное любопытство взяло верх, и Мара осторожно приподняла краешек холста, чтобы посмотреть, что же происходит вокруг нее.

Шатер оказался гораздо больше, чем она предполагала; пол весь был покрыт опилками — такими же, как те, на которых она спала ночью. Его обитатели — мужчины и женщины — были одеты в странные, плотно облегавшие тело костюмы, вроде тех, что однажды Мара видела сохнущими на солнышке у гаджо. Но чем дольше девочка смотрела на этих людей, тем шире открывались ее глаза. Несколько человек принялись друг за дружкой кувыркаться на ковре, а мужчина и женщина, оба одетые в черные блестящие костюмы, пошли по веревке, натянутой между двумя шестами. Другой мужчина взял сразу три стула, поднял их и, к величайшему изумлению Мары, один поставил себе на подбородок, а два других долго-долго держал на ладонях высоко над головой.

Тут наконец девочка, кажется, догадалась. Эти люди были вроде Марко, венгерского цыгана, женившегося на девушке из их табора. Его приняли в племя, потому что он был акробатом и приносил табору немало денег, развлекая приходящих поторговаться к ним на стоянку гаджо. Так, наверное, эти люди «развлекатели» — как Марко? Ей не раз приходилось слушать истории о нечистых венгерских цыганах, которые дружат с гаджои иногда опускаются даже до того, чтобы жениться на них. Или, может быть, она попала к испанцам, что еще хуже?

Она внимательно рассматривала этих людей. Нет, на цыган они не были похожи. У некоторых были светлая кожа и голубые глаза. А один мужчина, игравший мускулами, имел волосы пшеничного цвета. Значит, они гаджо— быть может, те самые, что устраивают представления на ярмарках?

Маленький тоненький человечек, стоявший чуть поодаль от остальных и наблюдавший за тем, что они выделывают, вдруг неожиданно устремил взгляд прямо в сторону Мары. Девочка поспешила спрятаться; сердце ее бешено заколотилось. И хотя никто не закричал и никто не полез посмотреть, кто там прячется под возвышением, Мара не решалась больше высовываться.

Она доела последний кусочек хлеба, ужасно сожалея, что он последний. В горле у нее пересохло; было трудно дышать. Живот подводило от голода, и она вновь развернула платок с тайной надеждой, что там осталось еще хотя бы несколько крошек, — но увы. Дрожа от холода, она подгребла к себе побольше опилок и постаралась снова заснуть.

Проснулась Мара от сильного шума. Она подползла к краю возвышения, служившего ей приютом, и осторожно выглянула. Несколько мужчин в рабочей одежде усердно расставляли деревянные скамейки. Они трудились, переговариваясь между собой на языке гаджо, шутили, смеялись, поддразнивали друг друга. Девочка не понимала ни слова, но ей почему-то показалось, что это хорошие люди. Но, с другой стороны, они гаджо, а от них не знаешь, чего ожидать.