Шрифт:
Милая!
Длинного письма не получится, потому что новый доктор говорит, я почти все время должна отдыхать. Доктор Грундманн очень строг, и вообще-то доктор Хартог нравился мне больше, но Артур сказал, нам такого иметь не подобает. Что он имел в виду, я не поняла, но выспрашивать не стала.
Артур нанял новых слуг, и сегодня все они приступили к работе. Он нанял повара, садовника и девушку в помощь Хеде. Я со слугами разговаривать не умею, мне и с Хеде-то нелегко.
Артура дома не застанешь, и я по нему скучаю, но не скандалю. У него важная работа, он ездит по всей Германии и от имени своей партии выступает в городах и деревнях. Он говорит, что в Германии еще много узколобых ретроградов, которые боятся всего нового. К сожалению, дорогой папа Ландау тоже из их числа.
На партсобраниях всегда шумно, и партийные друзья Артура, штурмабляйтунг, штурмовики, быстро успокаивают любителей нарушать порядок. Разве усвоишь что-то новое, если вокруг шумят и перебивают?
Артур говорит, многие добропорядочные немцы не понимают, что страна прогнила насквозь, они слишком заняты нытьем и борьбой за существование.
А всему виной коррупция и страны, которые победили в войне и превратили Германию в козла отпущения.
Война закончилась двенадцать лет назад, не понимаю, какое значение она имеет сейчас? Скажу по секрету, порой мне кажется, Артур отдает партии слишком много сил, но это мой эгоизм, с которым нужно бороться. Он сам, конечно, терпелив, если люди чего-то не понимают, но я слышала, что кое-кто в его партии избивает несогласных. Таким ужасам из-за глупостей вроде политики нет оправдания, но нельзя же стоять на пути прогресса. Все очень сложно. Я почти ничего не понимаю и вряд ли когда-нибудь пойму.
Знаешь, милая, мама Ландау подарила нам колыбельку! В ней спал маленький Артур, а прежде — папа Ландау, дедушка и прадедушка. По бокам вырезаны птицы и звери, а в изголовье сказочные феи. Мама Ландау прослезилась, когда отдавала колыбель. Артуру это неинтересно, хотя вслух он об этом не говорит.
Я учусь понимать, что в жизни есть нечто важнее семьи и ребенка. Лишь благодаря упорному труду и новому правильному мышлению Германия снова станет великой, а все немцы, а не только мы, — счастливее. Так говорит Артур. Конечно, он прав. Артур — чудесный человек, мне очень повезло.
С любовью, Карен.Элизабет решила, что больше не хочет видеться с Джорджем Мэндером. В Кэмбере она с ним играла, как Карен со своими поклонниками, а доктор Каффин — с ней. Выяснилось, что охмурить Джорджа Мэндера не так сложно.
Не так сложно, но что-то сдерживало, что-то мешало, хотя брак с ним избавил бы от множества проблем. Она поселилась бы в большом старом доме у моря и стала бы соседкой Рейчел, Веры и бабушки Лидии, которая казалась ей ближе, чем миссис Моул.
Сколько бы доводов в пользу брака с Мэндером Элизабет себе ни приводила, она знала: этот добрый человек не заслуживает жены, которая его не любит. Элизабет послала ему ричмондский адрес, а потом об этом пожалела.
Все это было до письма Ингрид Шрёдер. Сейчас Элизабет стояла на почте на Тоттнем-корт-роуд, а женщина за конторкой просматривала список абонентов.
— Есть плавильня «Мэндер и сын» в Борне и мистер Дж. Л. Мэндер под Хайтом. С кем вас соединить?
— С мистером Дж. Л. Мэндером, — ответила Элизабет.
— Очень хорошо, мисс. — Телефонистка записала номер на карточку.
Элизабет прошла в будку, закрыла дверь и села, дожидаясь, когда ее соединят. Что скажет, она не решила. Она всю ночь не спала, последние три часа провела на ногах и, разумеется, устала. За стеклянной дверью появлялись и исчезали люди, беззвучно, как в кино.
Спала Элизабет в гостиной на раскладушке мистера Моула. «С бурской войны, милая», — пояснил тот. Октябрьский холод пробирал сквозь парусину, предназначенную для Африки, и Элизабет не смогла даже задремать. В шесть она встала, убрала раскладушку, приготовила завтрак и накрыла стол для постоялиц, мисс Левин и мисс Браунсорт, а в восемь села на поезд до Чаринг-Кросс.
К половине двенадцатого от обилия людей и транспорта кружилась голова. Элизабет искала биржу труда, но среди тысяч прохожих с тысячей разных дорог потеряла свою. Мозг, одурманенный внезапной сменой обстановки, отказывался работать. Злой лондонский ветер хлестал по лицу, путал волосы. Дышать вязким прокопченным воздухом было невозможно.
Думая о Тоби, Элизабет побрела в Риджентс-парк, к дому миссис Брайон, потом вдруг свернула на Фицрой-стрит.
Ни лестницы, ни крыльца, за дверью живописно-ветхого дома темный подъезд, потом деревянные ступеньки, лестничная площадка, коридор с гудящим металлическим полом и еще одна дверь в пустую комнату с зеркалами и камином, пламя которого окрашивает белые стены в нежно-розовый.
Совсем недолго в этой комнате Майкл, кажется, любил ее. Дыхание не перехватило, сердце не забилось чаще, когда он ее коснулся, но комната наполнилась сиянием, а запахи скипидара и льняного масла, деревянные половицы и огонь — все показалось разрозненным и сложным. Элизабет чувствовала тяжесть своей одежды, кожей различала ее текстуру, а в душе впервые в жизни ощутила покой.
Элизабет смотрела на фасад. Где окна студии, она не знала. Можно войти в подъезд, подняться по ступенькам и прошагать по гудящему полу к двери, но она же закрыта. Майкл уехал давным-давно, наверняка он забыл студию, как забыл ее, Элизабет.
Почему она так долго не понимала эту простую истину? Ее чувства — иллюзия, которая будет изводить ее, пока Элизабет от нее не отречется, пока не сделает то, что не удалось доктору Каффину, — не задушит, не отрежет ее.
Элизабет развернулась и пошла на Тоттнем-корт-роуд, чтобы с почты позвонить Джорджу Мэндеру.
В ее будке трезвонит телефон, и Элизабет вскакивает. Внезапно накатывает страх сцены: по межгороду она будет говорить впервые. Телефон звонит и звонит, его слышат даже люди за стеклянной дверью. Под их пристальными взглядами Элизабет берет трубку. Сперва раздаются щелчки — это телефонистка ее соединяет, потом тишина, потом дребезжащий женский голос: «Говори-и-те!» Сейчас Джордж Мэндер ответит и придется что-то сказать.
— Резиденция мистера Мэндера!
Элизабет не сразу понимает, что к чему. Ну конечно, он на работе, надо было просить, чтобы соединили с плавильней.
— Алло! Алло! Алло! — повторяет Вера. Ее голос такой домашний, такой родной! Элизабет по-прежнему не может говорить: теперь ее душат слезы.
— Вера, это я, — наконец произносит она.
— Элизабет? Элизабет, это ты? Бабушка мне все рассказала, такая досада! Маленький Тоби будет по тебе скучать. Бедный, детей нельзя срывать с места, это их с толку сбивает, нормально расти не дает, так я думаю. Хорошо, что ты меня застала, а то я собиралась в магазин… — Пауза. — Ну, солнышко, чем тебе помочь? Междугородний звонок — дорогое удовольствие. — Снова пауза. — Твоя мама здорова? Как дома? Привыкаешь понемногу?