Широкоплечий и мужественный, князь Пожарский держал себя в палате царской с достоинством. Он был уже не молод: ему шел шестой десяток лет. Курчавые волосы на висках покрылись серебром, недлинные усы свисали книзу и тоже серебрились, как и короткая бородка. Высокий ровный лоб был без морщинок.

И снова молвил царь:

– Я жду совета твоего. Ты стоял крепко и непоколебимо, без всякой шаткости за наше государство! Ты спас мне жизнь и матушке моей!

– Уволь меня, великий государь, – ответил Пожарский. – Решай, как бог тебе подскажет, но то не забывай, что Русь сильна, пока живет народ!

Но царь сказал настойчиво:

– Поведай мне, как поступить нам в сем деле, наиважнейшем для всей отчизны нашей.

– Великий государь! – сказал тогда Пожарский. – Я вижу твое платье царское на атамане. Ты, знать, пожаловал посла от Дона, – так не казни, а вознаграждай дальше. Донцы ведь за тебя пролили под Кремлем немало крови. И ныне под Азовом – за тебя же! Пожалуй их новым твоим царским знаменем!

Татаринов словно огнем зажегся. А князь продолжал:

– Пожалуй казаков донских и атаманов свинцом да порохом. Пожалуй их, как прежде жаловал, казною царской. Вели склонять ногайцев под твою руку государеву. Вели купцам на Дон ездить без задержек, беспошлинно, и хлеб возить, и всякие товары продавать по ценам сходным. Вели им, казакам, давать отпор и туркам, и татарам. Вели им, атаманам и казакам, жить с запорожцами в ладу и в крепкой дружбе. Пожалуй, государь, их всемилостивейше наградами…

И государь, успокоившись, сказал:

– Спасибо, князь! Иди.

Князь ушел.

– Где Савва Языков? – спросил царь.

Савва вошел лисицей хитрой:

– Великий государь, я перед твоими светлыми очами. Повелевай!

– Савва! – тихо сказал царь. – Сведи меня в палату нашу.

Пристав Языков увел царя в его опочивальню. А атаман Татаринов, словно в чаду или во сне, отправился в Посольский двор.

Князь Василий Ахмашуков-Черкасский и дьяки Большого приказа Александр Дуров и Димитрий Ключаров, получив повеление государя о выдаче атаману Михаилу Татаринову и казакам его станицы денег на поденный корм, были в большом недоумении. Они долго вертели в руках царскую бумагу и сомневались в ее подлинности. Сомнения брали их еще и потому, что государь велел им выдать государево жалованье на поденный прокорм вчетверо больше против прежних выдач.

Казакам, как было сказано в царской бумаге, двадцати одному человеку, «дать каждому по два алтына на день». Раньше такие деньги давались только атаманам. А атаману Татаринову «дать по четыре алтына на день», есаулу Петру Щадееву – «по два алтына и по две деньги…»

И другие денежные выдачи атаману Татаринову и казакам повергали распорядителей приказов в крайнее изумление. Даже удостоверившись в подлинности бумаги, дьяки неохотно выдали деньги.

Не меньше князя Ахмашукова-Черкасского был смущен Василий Иванович Стрешнев, ведавший приказом Новой Чети. Ему и дьякам предписывалось немедленно выдать казакам и атаману поденное питье.

– Ну, господи! – возмутился Стрешнев. – Их бы давно повесить надобно, а им питья хмельного царь пожаловал… Да сколько дать?! Татаринову, главному разбойнику донскому, дать по четыре кружки вина, да по две кружки меду – облизывайся языком, чтоб слаще было, – да по две кружки пива на день: пей – не хочу! Петру Щадееву – три кружки вина, две кружки меду, две кружки пива! Не света ли преставление на Москве?.. А казакам! А ну-ка напои злодеев – двадцать один человек! По две кружки вина, по кружке меду, по кружке пива на день каждому! Эко попьют! – покачивал головой прижимистый боярин Стрешнев.

А больше всех был удивлен царским приказом брат купца Василия Облезова, дьяк Гаврило Облезов, в ведении которого был Казенный двор. Гавриле Облезову предписывалось: незамедлительно выдать атаману Татаринову и казакам «на приезд и отъезд» всяких подарков: «Татаринову – камки куфтери двадцать аршин; сукна лундышу – десять аршин. Есаулу – вдвое меньше; казакам: сукна английского, парчовые поддевки, кожи на сапоги и новые тульские самопалы…»

Заговорили в Москве на все лады, во всех домах о том, что государь повелел выдать в Воронеже казакам Татариновой станицы сто пятьдесят ведер вина, пятьсот пудов сухарей, сто пудов зелья, пятьдесят пудов свинца. В прибавку дал еще государь из казны: сто пудов зелья, пятьдесят пудов свинца да из своей личной казны, сверх прочего, пятьсот рублей прикупных денег на хлебные запасы!

Князю Алексею Михайловичу Львову, ведавшему приказом Большого двора, и дьяку Максиму Чирикову было приказано послать в Азов для церквей богослужебные книги и изготовить знамя точно по заказу. «Середина – камка-кармазин, крущатая; около середины – опушки из камки-адамашки лазоревой; длина тому знамени – шесть аршин с четью, ширина – три аршина с четью. На знамени написать в середине орла большого, а в орле – клеймо, а в клейме – всадник колет змею. Подпись у того знамени: «Повелением великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича, всея Руси самодержца, и при его государеве сыне, при благоверном царевиче и великом князе Алексее Михайловиче, писано сие знамя на Дон – донским атаманам и казакам, лета 7146 [63] апреля в 16-й день».

Кроме того, государь разрешил всем казакам отныне свободно ездить в Соловецкий монастырь молиться богу. «И что им доведетца купить или свое продать – и с них воеводам пошлин не имати, вина у них не отбирать; что купят про себя, с тем пропущать без задержанья. И кто на продажу к ним какой запас хлебный повезет, и тех по рассмотренью отпущать с запискою, смотря по людям».

И велел еще государь, дав «память» Ямской приказ князю Андрею Васильевичу Хилкову, отпустить от Моск­вы до Коломны, и до Переяславля-Рязанского, и до Воронежа донским казакам и войсковому атаману Татаринову тридцать пять телег для провозу добра, данного государем: особо – телегу под книги богослужебные, особо – две подводы атаману, особо – подводу есаулу, каждому казаку – по подводе. На все телеги и подводы давалось по одному проводнику.