Шрифт:
Судейское поле загудело, зашумело…
Второй привели Ванду Блин-Жолковскую. Нарядную. Пышную. Синий бархат облегал полное, холеное тело.
Гул над полем усилился, пошел волнами.
Грудь полячки часто поднималась. Камни на перстнях сверкали острыми огоньками.
Привели астраханскую Ядвигу. Волосы гладко зачесаны, тонкие губы сжаты.
– У, старая тварь! Глазища-то! А задище-то! – гневно загалдели казачки.
Всех удивила Констанция Конецпольская.
Шляхетской спеси у нее не было. Держалась просто, с достоинством, смотрела прямо, и женщины, глядя на ее хрупкий, почти детский стан, пожалели даже непутевую полячку.
Одна сказала:
– И почто им, дьяволам, понадобилось такое дите?
На Судейском многолюдном поле, куда собрались все, кто жил в крепости, восстановилась полная тишина.
Только есаулы шуршали бумагами, перекладывая их с места на место.
Толпа напряженно ждала, когда поднимется старый, заслуженный атаман, войсковой судья, и объявит вину задержанных полячек.
Наконец атаман Черкашенин встал и медленно заговорил:
– Собрались мы, люди православные, чтобы учинить суд праведный над гонителями веры нашей, над лазутчиками вражьими, каковые умыслили подкоп под государство наше. Хотят они; как пауки, оплести войско Донское паутиной липкою, увести казаков в услужение королю польскому да иезуитам римским – оторвать нас от матери-родины.
Черкашенин замолк, обвел глазами толпу. Тихо было на Судейском поле. Внимательно слушали казаки и казачки своего атамана.
– Припоминайте, донцы, – продолжал он, – все запечатанные церкви, разоренные монастыри. Вспомните, как народ русский хоронили без исповеди и причастия, как дети умирали без крещения, как хоронили тела умерших – словно падаль везли. Припомните, сколько беды принесли народу нашему католические самозванцы да прислужники их. И пусть будет наш суд неподкупным и суровым.
Суд начался, и пристыженные бабы азовские узнали, для какой такой цели привезли в крепость и в чем тяжелая вина полячек. Иные из казачек крестились, приговаривая:
– Творец, нечистая сила, бес попутал, чуть из-за проклятых полячек крепость не снесли, мужиков своих не побили насмерть…
Узнали бабы, что Ядвига Жебжибовская распускала для смуты да для ссоры слухи, будто донские и запорожские казаки за хорошую цену не только Азов сдадут, а, изменив царю русскому, Польше во всем передадутся или туркам.
– А и ложь же! – закричали бабы и казаки.
Есаулы зачитали письма персидской вязи, турецкой, польской.
Из писем стало ясно, что поляки хотят распространиться по всей Руси, насадить всюду свою веру. Турки свое гнут – взять Азов. А полячки-лазутчицы, свои черные дела делая, и тем, и другим на руку играли…
Бабы первыми стали кричать:
– Сажать их на кол! На кол сажать!
Смага Чершенский подтвердил, что был в Астрахани, видел Жебжибовскую и получил от нее наказ установить связь с Мариной Куницкой, которой поручалось, не мешкая, отравить ядом всех знатных донских атаманов, дабы оставить войско без вожаков…
Загудело Судейское поле, заволновалось…
– На кол блудню! На кол! Блудню на кол! На кол!
Бабы ринулись к столу, вцепились в волосы лазутчицам. Перевернули стол, чернильницы опрокинули, скатерти сорвали, есаулов едва не побили и сказали главному судье:
– Теперь нам все ясно! Измена на Дону зародилась. Не посадишь лазутчиц на кол – бороду вырвем. А мы вам, казаки-атаманы, всегда будем верные женки. На кол чужих баб сажайте. За землю русскую не только вы, а и мы в ответе.
Еле оторвали казачек от пленниц.
Черкашенин сказал:
– Бабоньки! Не лиходействуйте, не шумите так, голова кругом идет!
– Пойдет! – закричали бабы. – Где яд, который у Марины в склянке сохраняется? Подавайте яд!
Аким Тетеря принес яд в склянке.
Варвара взяла склянку, подошла к Марине и сказала:
– Прими яд, гадюка. Искупи свои злодейства!..
Марина Куницкая отшатнулась, прикрыв лицо рукой, и сдавленным голосом проговорила:
– То не яд, то мазь для притираний. А я ни в чем не виновата перед вами…
– Прими свою мазь, – твердо повторила Варвара, – и тогда мы поверим, что ты жила у нас на Дону честно.
Марина мотала головой и твердила:
– Не виновата я. Знать никого не знаю, и никто мне такого наказа, чтоб атаманов травить, не давал.
– Удавить ее, подлую! – кричали бабы.
– Да подождите вы, – сдерживал их Черкашенин.
Спросили Ядвигу, Ванду да Констанцию, знают ли они Марину. Все трое сознались: знают.
Тогда бабы заявили главному судье Черкашенину:
– Законы выработали на Дону?