— Эй, земляк! — крикнул он продавцу газет на углу Вулгейта. — Есть свежий «Ивнинг экспресс»?

Покупка газеты немного его взбодрила.

Однако в Вулгейте его ждало потрясение. Музыкально-мясная лавка Баттершоу была закрыта и пустовала, на двери висела табличка «Сдается». Видно, там что-то стряслось. Когда это он разговаривал с миссис Баттершоу про Лили и песенки для пантомимы? Ах да, в воскресенье, он ехал куда-то на трамвае. Джо Баттершоу прожил здесь двадцать пять лет; все знали лавку Джо; а теперь лавка закрыта. Город сразу показался мистеру Окройду ненадежным и зыбким, как будто прямо у него на глазах исчезла половина улицы.

Дом № 51 по Огден-стрит выглядел пустым. Если Леонард по-прежнему работал у Грегсона, то его рабочий день еще не закончился, но внутри, казалось, не было вообще никого. Мистер Окройд постучал, прекрасно сознавая бессмысленность своего стука — такой у дома был заброшенный вид.

— А, вот и мистер Окройд! — Из-за соседней двери выглянула миссис Сагден. — Одну минуту! У меня есть ключ.

Она открыла дверь и прошла в коридор вместе с ним. В очаге еще теплился огонь, и стол был накрыт для позднего чая. Миссис Сагден, оживленно носясь по комнате, пылко тараторила:

— Это Леонард за вами послал? Я ему советовала за вами послать. Последнее время я для него готовлю и иногда прибираю в доме. Такой юноша ведь сам о себе не позаботится, верно? Да и жалко мне его, честное слово, жалко.

Мистер Окройд, который к этому времени окончательно потерял покой, спросил, где его жена.

— Ах, неужто Леонард вам не сказал? — вскричала миссис Сагден, изумленно воззрившись на него. — В больнице она. Когда ж ее положили… дайте вспомнить… в пятницу или в субботу… а, в пятницу, верно, я ведь как раз ходила платить за страховку, когда за ней приехали. Оперировать пришлось срочно — уж очень она плоха была. Ей несколько недель нездоровилось — вот тут болело и болело. — Миссис Сагден положила руку на свой пышный бок. — Я же видела, как ей нездоровится. «Нельзя такую боль терпеть, — говорю, — надо вызвать врача». «Никаких врачей, миссис Сагден, — говорит, — сама справлюсь». Да-да, так и сказала: «Сама справлюсь». А я своими глазами видела, как ей скверно. В конце концов я пришла к Леонарду — в начале прошлой недели это было — и говорю: «Слушай, Леонард, твоей маме надо к врачу. Так дальше нельзя. Она совсем плоха». «Похоже на то, — ответил он, — хотя мне она ни разу не жаловалась». «Я точно знаю», — грю. Ну, он и пригласил для нее врача, но в тот день никто не приехал, и на следующий тоже. А через день она совсем слегла, утром даже подняться с постели не сумела. Я с ней посидела, потом Леонард привел доктора, и он сказал, что нужна срочная операция. То был старик Макинтош — скоро встретите его в клубе, — видели бы вы, как он разволновался! Страсть! Я думала, он вскипит от страха!

— Что у нее? — спросил мистер Окройд. Он так охрип, что ему пришлось откашляться и повторить вопрос.

— Какая-то хворь вроде аппендицита, — ответила миссис Сагден, — только посурьезней. Ваш Леонард говорил про какой-то пери… перритотит, что ли, нипочем не выговорить.

— А операция как прошла? Нормально?

— Прооперировали ее почти сразу. Иначе-то никак было нельзя. А потом вроде еще раз пришлось оперировать. Да-да, точно, — добавила миссис Сагден со скорбным удовольствием.

Мистер Окройд в ужасе уставился на нее.

— Стало быть… совсем она плоха, — наконец выдавил он.

— Плоха, очень плоха, бедняжка! Ваш Леонард только раз ее навещал, а я и вовсе ни разу, но миссис Флэтер говорит — ей дочурка сказала, слышала от одной из медсестер, — что дела совсем плохи. Мы должны надеяться на лучшее, я считаю. Ах, совсем я заболталась! Вы присядьте, мистер Окройд, я вам чаю сделаю. Леонард вернется с минуты на минуту — я к этому времени всегда ему что-нибудь стряпаю. Сегодня вот пекла как раз. Сейчас принесу кекс с изюмом и кусочек пирога с салом, вы только за чайником последите.

Через десять минут она пришла и опять ушла, а мистер Окройд сел за стол с Леонардом — очень подавленным и притихшим Леонардом, надо сказать. Денди-охотник, который в бесчисленных танцевальных залах, кинотеатрах и дешевых кафе загнал такое множество жертв, бесследно исчез, а его место занял испуганный встревоженный юнец с подрагивающей губой, юнец, повстречавший на своем пути куда более жестокого охотника. Ему было почти нечего добавить к тому, что рассказала миссис Сагден.

Мистер Окройд нашел утешение во внезапной вспышке ярости.

— Дубина стоеросовая! — воскликнул он. — Почему сразу не сказал, что мать захворала? Совсем тебе разум отшибло!

— Да не мог я, — жалобно выдавил Леонард.

— Как это не мог?! Еще чего удумал!

— Не мог. Я же говорю, сначала я сам не знал, а когда ма поплохело, она запретила тебе говорить. «Отцу ни слова» — это был ее последний наказ.

Гнев мистера Окройда тут же утих. Он уперся взглядом в стол.

— Зачем же она такое наказала?

— А мне почем знать, — пробормотал его сын. — Может, не хотела, шоб ты знал.

Мистер Окройд оттолкнул чашку и печально зацокал языком.

— Я же видел, что ей худо, когда на Рождество приезжал. Так ей и сказал, и Лили даже предупредил. Ох, горе-то какое! — С минуту он молча размышлял о печальных превратностях этой жизни. — Ладно, утром схожу в больницу. Надеюсь, меня к ней пустят. Ты сегодня справлялся о ее здоровье? Что сказали?

— Говорят, состояние прежнее. Плоха она, отец, плоха. — Леонард встал из-за стола и отвернулся.