На противоположном берегу широкой, быстроводной Реки стоял густой, беспросветный лес, окутанный таинственностью и мраком. Иногда днём там поднимались струйки дыма, по ночам светились костры. Но ланны не знали, кто зажигал их: люди или духи.

Лучшие охотничьи угодья племени находились на севере за Зелёным Озером, в котором брала своё начало Река. С востока эти угодья были ограничены тем же Большим Болотом, а с севера — неприступной горной грядой, за которой, по словам стариков, начиналось вечное царство льда, лишённое жизни.

На последнем привале племя утоляло голод без обычного оживления. Смерть от болезней, от ран, полученных на охоте, была для ланнов обычным явлением, и всё же известие о таинственной гибели четырёх или пяти охотников повергло в уныние всё племя.

Чал прилёг у костра, попытался заснуть, но в памяти вдруг ожили образы разъярённых лосей, перед глазами замелькали грозные рога, похожие на языки пламени. Охота на этого отважного и гордого зверя всегда связана со смертельной опасностью, но у вождя всё же не укладывалось в голове: как мог один лось расправиться с целым отрядом опытных, хорошо вооружённых охотников?

В пещерах оставалось больше сорока человек — примерно пятая часть племени, — и Чал опасался, что большинство из них, если не все, после гибели охотников умерли от голода. Мысль тем более удручала, что поход на север в этом году был удачным, как никогда. Никто не погиб, ланны окрепли, повеселели, особенно дети, их словно преобразили добрые духи. Правда, племя потеряло несколько хороших собак, почти половину щенков, но это была обычная дань хищникам.

Утомлённый подсчётами, Чал заснул. У ланнов были зачатки счёта, чаще всего они пользовались тремя основными определениями количества: один, два и много. Числа три и четыре выражались как «один-два», «два-два», а пять — «одна рука». Но, сопоставляя количество пальцев на руках и ногах с различными предметами, они в случае необходимости получали представление о больших числах.

На рассвете с Реки на мыс хлынули волны тумана, заставив спящих плотнее укрыться шкурами.

Чал приподнялся, подул на угли и хотел заснуть снова, но, услышав призывный лай собаки, направился на конец мыса. Ур стоял у самой воды, навострив уши. Сквозь, туман Чал разглядел плот из двух брёвен, прибитый течением к песчаной отмели, и распростёртую на нём фигуру человека. Осторожно ступая по воде, он приблизился. На брёвнах, связанных ремнями, лежала вниз лицом женщина с жёлтыми спутанными волосами, в одежде из гладкой пятнистой шкуры. Чал невольно вскрикнул: ни такой одежды, ни таких волос не было у женщин его племени. Она — с того берега Реки, жительница страшного леса! Брёвна побиты, ободраны — наверно, плот протащило через пороги. Один ремень свешивался с бревна в воду, Чал выбрал его — он оказался оборванным. Может, женщина уснула на плоту, который был привязан к берегу, ремень оборвался, и её унесло ветром, течением?

Услышав голос, она приподнялась, и Чал увидел мокрое, бледное лицо совсем юной девушки, большие серые глаза были полны ужаса. Зажмурилась, опустила голову. Вот какие они, лесные люди. Осмелев, он оторвал её от плота, подхватил на руки и усадил на берег возле ближайшего костра. Она вдруг взвыла, повалилась набок и стала, извиваясь, кататься по земле. Испуганные ланны спросонок приняли её за какое-то речное чудовище. Чал объяснил, кто она, и страх сменился любопытством.

В костёр подбросили дров. От лесной девушки повалил пар; она как будто успокоилась немного, напряжённо вслушивалась в речь ланнов, смотрела на них дикими глазами.

Вдали над Болотом алела заря. Чал с несколькими охотниками подошёл к месту, где погибли Ястребы, внимательно осмотрел все кости, по царапинам и вмятинам установил, что отряд был уничтожен волками. Побывали здесь и гиены.

Останки погибших с их оружием, амулетами, украшениями закопали на дне оврага, и Чал подал сигнал отправляться в путь. Лесная девушка, окружённая женщинами и детьми, шагала покорно.

Чал увидел, что пленница поднялась на обрыв, и подошёл к ней, чтобы получше рассмотреть её при дневном свете. Женщины сказали ему, что она отказалась от еды и не произнесла ни одного слова.

Хрупкая на вид, лесная девушка с волнистыми, светлыми волосами не походила на коренастых, темноволосых женщин-ланнок. Она смотрела в сторону, словно не замечая вождя, хотя он стоял в трёх шагах. Ему стало жалко пленницу, он переправил бы её на тот берег, если бы мог.

Вдруг она тихо вскрикнула и протянула руку, показывая на что-то. Чал повернулся и увидел вдали табун лошадей, который спускался по отлогому склону в дол, расположенный между двумя рядами холмов. Лошади мчались во весь дух. Середина дола была накрыта туманом, в него уже врезалась часть табуна, когда Чал с копьём в одной руке и ножом в другой кинулся на перехват. Следом за ним побежали другие охотники. Выскочив из-за холма, Чал на бегу почти в упор ударил копьём в одну лошадь и, не останавливаясь, прыгнул на шею другой. С пронзительным ржанием лошадь вместе с человеком рухнула на землю, перевернулась через голову и после нескольких судорожных движений затихла. Чал отлетел в сторону, но сразу вскочил. Помощники опоздали: табуна словно и не было.

Лесная девушка села на траву, равнодушно наблюдая, как охотники разделывали добычу. Подошёл Чал и молча воткнул перед ней в землю рог тура, наполненный свежей лошадиной кровью, от которой шёл пар, и положил рядом кусок печени. Девушка тут же управилась с угощением и, когда племя снова тронулось в путь, подошла к Чалу, приложила палец к своей груди и сказала:

— Рума.

У неё был мягкий, звучный голос, такого ланны ещё не слышали.