— Где он?

— Это наш последний покойный настоятель, — отвечал ему Обаку.

Но губернатор еще раз спросил, повысив голос:

— Я прекрасно вижу его портрет. Я хорошо знал его при жизни. Мне известно, что он умер. Портрет отличается сходством с оригиналом. Но я спрашиваю: где он?

Отец-настоятель молчал, затрудняясь с ответом.

Губернатор задал тот же вопрос, на сей раз совсем громко:

— Где он?

В смятении отец-настоятель Обаку повернулся к сопровождавшим его монахам, надеясь, что они помогут ему.

Но те потупились, не зная, что сказать.

Губернатор округа в четвертый раз выкрикнул свой вопрос громовым голосом.

Все монахи сидели, уткнув головы в колени.

В зале с портретами воцарилась тягостная тишина.

Губернатор, сурово нахмурившись, упрямо ждал, не желая прекращать эту пытку молчанием. Но тут отец-настоятель вспомнил про одного странного монаха, недавно принятого в монастырь; этот монах с утра до вечера подметал двор. Аббат велел послать за ним. Монах так и вошел в зал с портретами, держа в руках свою метлу. Его подвели к губернатору округа. Тот поздоровался с ним и сказал:

— Преподобный, эти господа, здесь сидящие, не удостаивают ответить на вопрос, который меня интересует. Не будете ли вы столь добры сделать это вместо них?

— Каков же ваш вопрос?

— Я хорошо вижу того, чей портрет висит перед вами на стене. Я хорошо знаю, кто на нем изображен. Это портрет умершего настоятеля, предшественника господина Обаку в вашем монастыре. Я любил этого человека. Но я хочу знать: где он?

Тогда монах прошептал:

— О, губернатор!

Губернатор откликнулся:

— Я слушаю, преподобный.

— А где вы, губернатор? — еле слышно спросил монах, глядя на губернатора.

С этими словами монах принялся аккуратно подметать своей метлой каменные плиты у его ног.

Губернатор округа покраснел.

Он встал. Низко поклонился преподобному. Поблагодарил его. И смиренно попросил монаха подарить ему метлу, которую тот держал в руках. Но преподобный не захотел отдавать ему свою метлу. Тогда губернатор округа приказал изготовить праздничный сервиз в честь монаха с метлой. Когда настала ночь, аббат Обаку ушел в лес и повесился на ветви акации. К утру, не успело еще взойти солнце, дрозды склевали его уши.

В великолепном замке, который Клермоны приказали выстроить поблизости от бывшей столицы франкского королевства, над каждым окном и на каждом фронтоне был выбит их герб. Он гласил: Si omnes ego поп(пусть все, но не я). Иными словами, если все без исключения согласны, пусть хотя бы я стану исключением. Семья обезличивает членов семьи. Общество стандартизирует членов общества. Границы общественного (res publica)расширились за счет безудержного опошления и тиражирования всего «личного» (res privata) — воспитания, веры, образования, болезней, супружеской жизни, старости, смерти. Даже зародышей и тех уже фотографируют в чреве матери. Вселенский вуайеризм, слежка всех за сокровенной сутью каждого. Omnis domineEgo [26] .

Пиндар писал во втором Эпиникии [27] : «Genoi autos essi mathon»(стань тем, что ты есть). Нет, не становись тем, что ты есть! Человека делает индивидом имя собственное, то есть язык, на котором его называют, а это влечет за собой общественный надзор, осуществляемый через посредство глубоко усвоенного языка, иными словами, через бесконечное рабство. Не становись рабом своих родных, не принимай то имя, которое они дали тебе на общепринятом языке, обучив тебя этому языку! В противном случае имя, которое тебе дали, вытеснит тебя самого.

Не становись тем, что Пиндар назвал autos— не становись подобием себя.Не становись idem — таким же.Ибо idemне равно ipse — себе самому.Не становись самим собою, но стань тем, что зовется на разных языках soi, self, sui [28] ,священным тотемом, скрытым от чужих глаз, стороной, отказывающейся от общения.

Эгоизм — это, возможно, несбыточная мечта для тех, кто владеет речью. Решениями, которые принимают люди, они вредят самим себе, — так хищные птицы разбивают яйца в собственном гнезде. Чего стоит формула «каждый за себя», если каждый себя ненавидит?! Внутренний мир созидается голосом матери задолго до того, как его заполоняют — гораздо позже — голоса всех других. Но голос, который можно было бы назвать «индивидуальным», не слышен никому. Недрам нашей плоти неведомо то, что составляет внутренний мир.

Не становись тем, что ты есть. Не становись autos.Не становись idem.Не пытайся выделяться среди других, ибо желание выделиться среди других неизбежно причислит тебя к миру других. Ведь тем самым ты и приспосабливаешься к нравам подавляющего большинства, к нравам соперников. Стараться понравиться — значит желать, чтобы тебя идентифицировали. Не старайся понравиться. Не отождествляй себя ни с чем. Не становись идентичным себе самому. Не стремись к себе. Ибо никому по-настоящему не дано коснуться самого важного скрытого, управляющего им нерва, самого сокровенного из того, что живет в его жизни, потому что все мы — дети. Все мы — и мужчины, и женщины — рождены женщинами. Они были нашим домом. А мы всего лишь зачарованные подражатели, ученики, воры. Вся человеческая речь — лишенная корня, украденная — есть ложь. В нас нет ядра. Свойственная нам способность сохранять эмбриональные черты означает, что мы животные, лишенные инстинкта жизни. Тот или иной язык нашего общества означает следующее: все, что позволяет нам выделяться среди других, является благоприобретенным. Возникнув незадолго до обоих царств, наша «сущность» не может резко отличаться от эрогенных отверстий и временных незавершений.