Все наши отверстия — рот, глаза, анус, уши, ноздри — словом, все человеческие признаки — связывают каждого из нас с животным миром, от которого людям так хотелось бы отречься. Чжуан-Цзы говорил, что все отверстия суть признаки незавершения. Чжуан-Цзы писал: «Люди обращают девять своих отверстий и к земле и к небесам».

В древнем Риме рабы величали своего господина Ipsimus.Если ipseпереводится как «он сам», то в превосходной степени ipse — ipsimusзаложен следующий смысл: «еще больше, чем он сам», чем все остальные «он сам». Именно так превосходная степень доминирования, власти определяет в рамках своего термина степень раболепства, над которым довлеет превосходство. В общественной жизни предельная зависимость раба от предельной идентичности господина постоянно подтверждается самими подчиненными, отказавшимися от всякой личной жизни. Любое маленькое человеческое существо вынуждено подчиняться — с того момента, как подчиняет себе самого себя, то есть становится ego, — ходу своего собственного развития постольку, поскольку приобщается к языку сообщества, к которому принадлежит.

И душа его преисполнена покорности и веры.

Отчего мятеж всегда бывает таким легким и, одновременно, таким невероятно редким?

Древнеримское понятие Ipsimusпорождает слово-преследователя — «Он». Он,которому параноики верят, как родному отцу. Этот неукротимый Ipsimusзовется тираном в аристократических обществах. Этот божественный Ipsimusзовется большинством в обществах демократических. Ониговорят, что я… Онихотят, чтобы я… Онидумают, что я… Это уже не просто добровольная эгофория [29] , которая воодушевляет на поступки того, кто наделен умом и сердцем: это doxa, превратившаяся в ipsima [30] мнение, ставшее главенствующим. Это всеобщее мнение, ставшее законом. Это «закон рынка», ставший желанием. Это непрерывные опросы общественного мнения. Это прогнозы результатов выборов, предшествующиевыборам и с каждым разом влекущие за собой все более кровавые последствия. Люди, неужели вы никогда не перестанете обрекать себя на лишения, чтобы кормить Верховного Инку, Фараона, Господа бога, императора Наполеона I?! Увы, человеческие социумы не желают расставаться с религией, которая их одурманивает, которая стравливает их друг с другом, которая воспевает войны (а те, в свой черед, без конца подогревают их энтузиазм и их слепую веру).

Презреть общественное мнение, перестать верить в общепринятые ценности, отгородиться от нескромных взглядов, предпочесть чтение слежке, защитить павших от живых, которые их поносят, спасти то, что невидимо, — вот в чем состоит истинная добродетель. Те немногие, что находят в себе уникальное мужество под названием «бегство», возрождаются в чаще леса.

Мы несем в себе — когда испускаем первый в жизни крик, появившись на свет божий, — скорбь по прежнему миру, темному, немому, одиночному и влажному. С этой минуты мы будем лишены нашего прежнего обиталища с его безмолвием. И всегда воспоминание о той сумрачной пещере, о ее потайных ходах, о тенях, маячащих впереди, о темных берегах, с их влажной кромкой, будет бередить людские души во всем мире. У всех живородящих есть свое логово. Это представление о месте, которое нельзя назвать своим,ибо оно и есть я сам.

Речь идет о месте, возникшем прежде тела.

То потаенное, что вызывает в нас воспоминание о прежнем, древнем мире, есть самое драгоценное наше достояние.

И неизменно тайна, которую мы не поверим никому, может быть, даже самим себе, будет нашим спасением.

Кто владеет тайной, тот наделен душой.

Сцена обнаженности, всегда более или менее шокирующая, по ночному загадочная, в окружении мерцающих фонарей, в окружении теплящихся свечей, в окружении факельных огней, ищет себя в давнем прошлом, задолго до тел, которые порождает. Некоммуникативность, возникшая гораздо раньше коммуникативности, должна быть сохранена в нашем подлунном мире, как охраняют диких зверей в заповеднике. Ей решительно противопоказаны речь, искусства, общественный и семейный уклады, любовные признания.

Иными словами, это почти клиническая замкнутость на себя отдельной, индивидуальной души.

Сердце каждой женщины, каждого мужчины должно считаться неприкосновенным.

И ни при каких условиях не может быть открыто другим людям, возбуждать их желания, любопытство других животных или птиц, иначе его похитят и растерзают.

Kriptadia— так эрудиты называли в старину сборники сексуального фольклора. Они спускались в подвалы главного здания дворца; они прятали в «тайном музее» изображения-оберёги. Это — в Неаполе. Они поднимались на чердаки дворца Мазарини, запирали дверцы железного шкафа, творения Лабруста, делая вид, будто перед ними подземный мир Теней, скрывая их скандальное происхождение. Это — в Париже.

Они называли Адом этот железный шкаф, служивший хранилищем старинных книг, которые таили под роскошными переплетами их позор.

Книга открывает перед нами воображаемое пространство, само по себе первозданное, где каждое отдельное существо отсылается к истокам своего животного происхождения, к инстинкту неприручаемой дикости, заставляющего все живое воспроизводить самое себя.

Книги могут быть опасными, но самые главные опасности таит в себе чтение книг.

Чтение — это опыт, который кардинальным образом изменяет тех, кто посвятил себя процессу чтения. Следовало бы убрать все настоящие книги в дальний угол, ибо все настоящие книги неизменно подрывают основы общественной морали. Тот, кто читает, живет один в «параллельном мире», в «углу», более того, в своем собственном углу. Именно так читатель, этот одиночка в толпе, встречается в книге — физически, индивидуально — с пропастью предыдущего одиночества, в которой некогда обитал. Одним простым жестом — всего лишь переворачивая страницы своей книги, — он неустанно подтверждает свой разрыв с сексуальными, родственными и социальными связями, от которых ведет свое происхождение.

Всякий читатель подобен Святому Алексию [31] , который ютился под лестницей родительского дома, став таким же бессловесным, как миска с объедками, которые ему бросали из милости.

И только письмо, поднесенное к его губам, смогло засвидетельствовать, что дыхание его уже отлетело.

Некоторые вещи могут быть услышаныв письменной форме, запечатленные с помощью букв, которые даже нет нужды произносить вслух.

Читающий письмена теряет себя, свое имя, свои родственные связи, жизнь земную.