Но еще важнее то, продолжал Хал, что задерживают пуск вентилятора. Прошло уже три дня после взрыва, а еще никто не пробовал спуститься в шахту. Видел ли мистер Грээм сегодняшние беспорядки возле шахты? Известно ли ему, что одного шахтера выгнали из поселка только за то, что он обратился к помощнику главного горного инженера штата? Большинство местных людей уверено, сказал Хал, что Компания спасает свою собственность, расплачиваясь за это жизнью рабочих. А что это значит, он показал на примере нескольких семейств: старой, вечно хворающей миссис Рэфферти, матери восьмерых детей, миссис Замбони, у которой их одиннадцать, миссис Йоноч, чей муж и трое детей оказались в этой шахте. Видя интерес репортера, Хал уже не скрывал своих чувств: это же люди, не животные; они любят и страдают, хоть они бедны и унижены!

— Безусловно! — подтвердил мистер Грээм. — Вы совершенно правы и можете быть уверены, что я этим займусь.

I— Еще одно слово, — сказал Хал. — Если вы упомянете мое имя, меня выгонят с работы.

— Будьте спокойны, я вас не упомяну.

— Конечно, если иначе нельзя использовать материал, не назвав источника…

— Я сам источник, — улыбнулся репортер. — Ваше имя ничего не изменит.

Репортер говорил со спокойной уверенностью; казалось, он так хорошо понимает положение и так ясно сознает свой моральный долг, что сердце Хала затрепетало от радости. Словно сильный ветер ворвался из другого мира, разгоняя миазмы, нависшие над Северной Долиной. Да, этот репортер — он сам и есть другой мир! Он олицетворяет силу общественного мнения, которая даст себя почувствовать в том месте, где властвуют подлость и притеснение! Это голос правды, смелости и прямоты, великой системы гласности, не зависимой от тайных влияний, не запятнанной никакой продажностью!

— Весьма вам обязан, — сказал мистер Грээм, прощаясь, и Хал окончательно возликовал. Как это ему исключительно повезло, что он сразу наскочил на представителя такого важного органа печати! Весь промышленный мир, жизнь которого целиком и полностью зависит от угля, узнает об этих событиях. Люди на заводах, которые работают благодаря углю, пассажиры в поездах, колеса которых движутся благодаря углю, наконец-то все, все услышат про страдания тех, кто ради них трудится в недрах земли! Даже дамы, нежащиеся в шезлонгах под солнцем тропиков на палубах роскошных плавучих дворцов, — даже эти дамы благодаря магической силе современных телеграфных агентств должны будут услышать вопли труженников-шахтеров, их жен и детей! И весь огромный мир отзовется — закричит от ужаса и негодования, и это заставит пойти на уступки даже старика Харригана! Такие картины рисовал себе Хал, ибо он был молод и впервые вышел с открытым забралом на бой.

Он был так счастлив, что даже снова обрел способность думать о себе, и вспомнил, что еще ничего сегодня не ел. Было время обеда, и он отправился к Ремницкому. Но в середине лукулловского пира из двух блюд `a la Ремняцкий всем его иллюзиям внезапно был положен конец.

Оторвавшись от тарелки, Хал увидел Джеффа Коттона, который вошел в столовую и шагал прямо к нему. Глаза начальника охраны были налиты кровью, и Хал, заметив это, инстинктивно поднялся с места.

— Идем! — скомандовал Коттон и, схватив его за рукав, вывел из комнаты, прежде чем кто-либо из присутствующих успел опомниться.

На сей раз Халу не было дано возможности щеголять перед начальником охраны своими светскими манерами. Пока они шли, Коттон сам излагал свое мнение о нем: щенок, предатель, сукин сын, — а когда Хал попробовал что-то спросить и сделал это вполне наивно, не понимая смысла происходящего, — начальник охраны прикрикнул! «Заткни пасть!» — и подкрепил свой приказ действием, крепко скрутив ворот его пиджака. В ту же минуту двое самых высоких верзил из охраны, поджидавшие за дверью столовой, схватили Хала под руки и поволокли по улице.

Они не остановились возле помещения охраны, а прошагали дальше до железнодорожной станции. На рельсах стоял поезд. Втроем они втащили Хала в вагон, и молодчики не выпустили его из рук, пока не пихнули на скамейку.

— Теперь, юноша, — сказал Коттон, — мы увидим, кто здесь хозяин!

К этому времени Хал уже обрел опять некоторую долю своего обычного самообладания.

— Как быть с билетом? — спросил он.

— Об этом я сам позабочусь, — сказал начальник охраны.

— А вещи свои я получу?

— Прибереги вопросы для своих профессоров! — грубо сказал Джефф Коттон.

Что ж, подождем! Через несколько минут прибежал какой-то человек, неся все нехитрое имущество Хала в узелке, перевязанном веревкой. Хал заметил, что это рослый, безобразный детина и что начальник охраны называет его Пит.

Раздался крик кондуктора: «Посадка окончена!»

Тут Джефф Коттон наклонился к Халу о угрожающе зашептал:

— И учти, парень, в Педро не задерживайся! Сматывайся оттуда, не то как бы с тобой чего не случилось темной ночью!

Сказав это, он вышел на площадку и соскочил на ходу с поезда. Но Хал заметил, что Пит Хейнан — специалист по кулачным расправам — остался в вагоне и сидит позади него.

Хал хотел поскорее попасть в Уэстерн Сити, чтобы посетить редакции газет. Но денег на поездку у него не было, и первое, что ему пришло в голову, — это найти Джона Эдстрома. Он сошел с поезда, и следом за ним двинулся Пит Хейнан. Расспрашивая местных жителей, Хал набрел на владельца похоронного бюро, недавно хоронившего жену Эдстрома; тот сообщил ему, что старый швед поселился неподалеку в одной рабочей семье.